Байрон и Пушкин
Преодолеть «байронизм» помог П. в сильной мере творческий опыт самого Б., отстранившегося в «Беппо» и «Дон Жуане» от своих «восточных» поэм.
Когда рождался замысел «Евгения Онегина» и началась работа над первой главой (9 мая 1823), П. знал только I–V песни «Дон Жуана» (письмо к П. А. Вяземскому от 2-й половины ноября 1825 — Акад. XI, 243), но этого ему было достаточно для того, чтобы через французский перевод уловить новую, отличную от «восточных» поэм и «Паломничества Чайльд-Гарольда», творческую манеру Б., которая состояла в бытовом, эмоциональном и психологическом снижении романтического сюжета и романтического героя, достигаемом изображением их обыденной, повседневной стороны, непоэтических тривиальных и комических подробностей, непринужденным, разговорным тоном повествования, сближением поэтической речи с прозаической как в лексическом, так и синтаксическом аспектах, ироническим отношением к героям и самой теме рассказа, обилием авторских отступлений по самым разнообразным поводам. Это художественное открытие, восприятие которого, несомненно, обострялось тем, что некоторые сходные приемы П. сам уже использовал в «Руслане и Людмиле», подкреплялось знакомством с шутливой поэмой «Беппо» и аргументами Б. в споре с У. Л. Боулзом относительно поэтичности «природных» и «искусственных» предметов и страстей. Творческий опыт Б. помог П. найти путь к большому, свободному стихотворному повествованию на современную тему, которым и стал «Евгений Онегин». Сделанные Б. вскользь намеки о будущем развитии сюжета (напр., I, 191; во французском переводе I, 190) и бросавшиеся в глаза иронически сниженные параллели (напр., II, 12–21) к «Паломничеству Чайльд-Гарольда» (I, 12–14) способствовали тому, что в отправляющемся путешествовать по Европе Дон Жуане П. увидел, по свидетельству Вяземского (МТ. 1827. Ч. 13. № 3. С. 111; Гиллельсон. I. С. 162–163) «изнанку Чайльд-Гарольда». Совокупное впечатление от «Беппо» и «Дон Жуана», воспринимаемого на фоне «Паломничества Чайльд-Гарольда», вернуло, по всей видимости, П. к неудачно, по его мнению, осуществленному в его первой «южной» поэме замыслу вывести своего соотечественника, современного «молодого человека, потерявшего чувствительность сердца» (черн. письмо к Н. И. Гнедичу от 29 апреля 1822 — Акад. XIII, 371), и подсказало мысль использовать разработанную Б. форму для новой попытки изобразить «антипоэтический характер <…> лица, сбивающегося на Кавказского Пленника» (предисловие к отдельному изданию гл. I (1825) — Акад. VI, 638), т. е. русский вариант Чайльд-Гарольда в его каждодневной, бытовой обстановке.
Сюжет «Евгения Онегина» несет в первых главах явную реминисценцию «Кавказского пленника» (пресыщенный светской жизнью молодой человек, удалившийся от общества, встречает в своем добровольном уединении девушку, от чьей искренней любви холодно отказывается), восходящего в свою очередь к «Корсару». Через весь роман П. настойчиво проводит сопоставление Онегина с Чайльд-Гарольдом (I, 38.9–10); в черновике первоначально значился Адольф (Акад. VI, 244, сн. 7), герой романа Б. Констана, замененный Чайльд-Гарольдом, видимо, потому, что байроновский герой был общепонятным символом, хорошо известною маскою: IV, 44.1–2; VII, 24.11; VIII, 8.7; примеч. 5 (к I, 21); черновик предисловия к отдельному изданию гл. I (Акад. VI, 527), где также первоначально вместо Чайльд-Гарольда фигурировал Адольф; проект предисловия к гл. VIII и IX (Акад. VI, 541–542). Связь Онегина с Чайльд-Гарольдом усмотрели и те, кого еще до появления гл. I из печати П. знакомил с нею в отрывках (письмо В. Ф. Вяземской мужу от 27 июня 1824 — ОА. Т. 5. Вып. 2. С. 112–113) или кто узнал о ней по слухам, как Н. М. Языков (письмо к А. М. Языкову от 24 мая 1824 — Язык. архив. С. 136). «Изнанкою Чильд Гарольда» называет «стихи» П., т. е. «Евгения Онегина», Минский в черновике наброска «Гости съезжались на дачу...», 1829 (Акад. VIII, 552, сн. 13а).
Указания П. о связи «Евгения Онегина» с «Дон Жуаном» создают видимость смены ориентации автора по мере продвижения романа. В письме к П. А. Вяземскому от 4 ноября 1823 П. сообщал, что пишет «роман в стихах <…> в роде Дон Жуана», который не надеется когда-либо напечатать, имея в виду цензуру (Акад. XIII, 73, 382); в черновом письме к А. А. Бестужеву от 8 февраля 1824 говорилось, что новая «поэма» «писана строфами едва ли не вольнее Дон Жу.<ана>», и повторялись опасения о невозможности ее публикации (Акад. XIII, 388; ср. 88). Однако через год, 24 марта 1825, отводя упреки А. А. Бестужева, прочитавшего вышедшую из печати первую главу и не нашедшего в ней сатиры, равной байроновской (письмо к П. от 9 марта 1825 — Акад. XIII, 149), П. категорически отмежевался от «Дон Жуана», заявив, что «в нем ничего нет общего с Онег.<иным>», в котором «о ней <сатире. — В. Р.> и помину нет»; в подтверждение он предлагал Бестужеву дождаться «других песен» (Акад. XIII, 155). Согласно традиционному объяснению, решительное нежелание П. признать в «Дон Жуане» для себя образец диктовалось тем, что, задумав «Евгения Онегина» как сатиру и написав в этом духе первую главу, он со второй отказался от сатиры как основного элемента его произведения и, оставив ей место лишь в виде вкраплений, перешел к эпическому повествованию (см., например: История русской литературы. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1953. Т. 6. С. 242). Эту точку зрения убедительно оспорил Б. В. Томашевский, указав, что о наличии сатиры в «Евгении Онегине» П. говорил и тогда, когда писал гл. II (например, в письме к А. И. Тургеневу от 1 декабря 1823: «...я на досуге пишу новую поэму, <...> где захлебываюсь желчью», — Акад. XIII, 80), и когда начинал (8 февраля 1824) гл. III (в письме к Л. С. Пушкину от января (после 12) – начала февраля 1824: Н. Н. Раевский-сын «ожидал от меня романтизма, нашел сатиру и цинизм...» — Акад. XIII, 87), и когда подходил к ее концу, работая в то время над предисловием к отдельному изданию гл. I, в котором назвал себя «сатирическим писателем» (Акад. VI, 528, 638). По мнению Б. В. Томашевского, возражение П. упрекавшему его Бестужеву означало не изменение замысла «Евгения Онегина», но лишь разное толкование понятия «сатирический» (Томашевский. Пушкин, I. С. 613–614). П. отрекся не от «Дон Жуана» в целом, а лишь от злой байроновской сатиры на лица и от различного рода вольностей, которыми английский поэт дерзко дразнил в романе своих лицемерных соотечественников. В предисловии к гл. I П. особо подчеркнул в «Евгении Онегине» «отсутствие оскорбительной личности и наблюдение строгой благопристойности в шуточном описании нравов» (Акад. VI, 638; в черновике Б. назван в числе писателей, которые в отношении «благопристойности» «далеко не редко не сохранили должного уважения к читателям и к прекрасному полу», — Акад. VI, 528). Признание влияния «Дон Жуана» в иных отношениях завуалировано указанием на то, что «Евгений Онегин» «напоминает Беппо, шуточное произведение мрачного Байрона» (Акад. VI, 638), написанное в близкой к «Дон Жуану» художественной манере, но свободное от того, что П. в последнем не принял. Общность между «Евгением Онегиным» и «Дон Жуаном», обозначенная П. фразою «в роде Дон Жуана», обнаруживается главным образом в их лиро-эпической форме, разработанной Б., но еще до знакомства с его романом нащупывавшийся П. самостоятельно в «Руслане и Людмиле». Творческое освоение П. художественного опыта Б. проявляется в непринужденно-разговорном, зачастую шутливо-ироническом тоне повествования, в «смеси прозы и поэзии в изображаемой действительности» (Белинский. Т. 7. С. 440), в поэтической «болтовне» с читателями, друзьями и самим собою, в частых авторских отступлениях, афористических замечаниях, рассуждениях на литературные темы, в художественной структуре образа автора, в сходстве концовок некоторых глав («Дон Жуан», I, 222 (фр. пер. 221); V, 159.7–8; «Евгений Онегин», I, 60.11–14, влияние Б. отмечено самим П. (см.: Акад. VI, 534); III, 41.10–14); в строфической организации стихотворного текста, включая обозначенные точками пропуски строф и строк, что П. специально оговорил в предисловии к отдельному изданию гл. I (Акад. VI, 638), а в «<Опровержении на критики>» упомянул как перенятый у Б. прием (Акад. XI, 149); в намеках на то, что произведение может остаться незавершенным («Дон Жуан», I, 221 (французский перевод 220); «Евгений Онегин», предисловие к отдельному изданию гл. I — Акад. VI, 638); в прямых и скрытых цитатах из «Дон Жуана», аллюзиях, реминисценциях, параллелях и упоминаниях Б. (в т. ч. и в «Разговоре книгопродавца с поэтом», предпосланном отдельному изданию гл. I). Не существует точек соприкосновения между «Евгением Онегиным» и «Дон Жуаном» ни в сюжете (даже если первоначально П. задумывал, по примеру Б., сатирическое обозрение нравов посредством путешествующего героя), ни в содержании, отражавшем современную русскую действительность, ни в характерах, имевших глубокие национальные корни и, в отличие от статичного байроновского героя представленных в духовном развитии (Татьяна).
Наименьшее впечатление оказали на П. пьесы Б. Первый отзыв о них содержался в письме к П. А. Вяземскому от 24–25 июня 1824: «В своих трагедиях, не выключая и Каина, он <Байрон. — В. Р.> уже не тот пламенный демон, который создал Гяура и Чильд Гарольда» (Акад. XIII, 99). На подступах к «Борису Годунову» и в период работы над ним, когда П. формулировал и воплощал собственную концепцию национальной исторической трагедии, приобрело для него актуальность сопоставление драматургических систем Б. и Шекспира, с чьими произведениями он начал знакомиться во французских переводах на юге, в марте 1824, и продолжал в михайловской ссылке. Во 2-й половине (после 19) июля 1825 П. писал Н. Н. Раевскому-сыну: «...до чего изумителен Шекспир! Не могу прийти в себя. Как мелок по сравнению с ним Байрон-трагик! Байрон, который создал всего-навсего один характер <...> этот самый Байрон распределил между своими героями отдельные черты собственного характера; одному он придал свою гордость, другому — свою ненависть, третьему — свою тоску и т. д., и таким путем из одного цельного характера, мрачного и энергичного, создал несколько ничтожных — это просто смешно <…> Вспомните Озлобленного у Байрона <...> — это однообразие, этот подчеркнутый лаконизм, эта непрерывная ярость, разве все это естественно?» (Акад. XIII, 197–198, подлинник по-французски). В набросках неосуществленных статей «<О драмах Байрона>» и «<О трагедии Олина “Корсер”>» П. повторил это суждение почти дословно, а также заново сформулировал ранее им уже высказанную мысль о том, что, «несмотря на великие красоты поэтические» трагедии Б. «ниже его гения». В «Манфреде» и «Преображенном уроде» он видел слабое подражание «Фаусту» Гете, в других пьесах — итальянскому драматургу В. Альфьери (чье сильное влияние Б. на самом деле испытал), в «Каине» — «бессвяз.<ные> сцены и отвлеченные рассуждения», относящиеся не к драме, а «к роду скептической поэзии Чильд-Гарольда» (Акад. XI, 51, 64; ср.: рец. «Сочинения и переводы в стихах Павла Катенина», 1833 и «Table-talk», 1835–1836 — Акад. XI, 220–221; XII, 163).
Важным эпизодом восприятия П. творчества и личности Б. явилась смерть английского поэта. Получив о ней известие, П. сделал памятную запись в своей так называемой «Второй масонской тетради» (ПД 835; см.: Рукою П. С. 238). Друзья и знакомые П. (Вяземский, А. И. Тургенев, Д. В. Дашков), видевшие в этом событии не только скорбную утрату, но и «океан поэзии» (Вяземский), ожидали на него поэтического отклика