Иван Бунин
"Бунин писал тогда стихи и маленькие рассказы. - вспоминал Зайцев - Для толстых журналов лирические и поэтические очерки его, особенно же стихи, не были достаточной "идейными". Он считался "эстетом". Его ценили и печатали, но он не был "свой".
Не свой он оказался и у только что явившихся символистов. Для этих слишком он реалист, слишком любил видимость, жизнь, воздух, краски. Он был сам по себе.
Двух станов не боец,
Но только гость случайный.
Так вступил Бунин на одинокий путь свой, иногда трудный и неблагодарный, но всегда воспитывающий, требующий выдержки, твердости, веры.
Литературное развитие его шло медленно - подобно росту органическому. Цветение, завязь, плод. Как у всякого истинного художника, это свершалось в глубине - и в молчании.
"Наступил новый век, в нем шумели Горький, Андреев, сборники "Знания", символисты, "сексуалисты" (Арцыбашев и др.) - много было оживления и даже как бы кипения в литературной жизни России предвоенной: Бунин занимался не шумом, а искусством" (Зайцев Б.К. Бунин. Речь на чествовании писателя 26 ноября - Pro et contra. С. 408).
Колеблясь между двумя литературными станами, Бунин все же более склонялся к реалистам, был постоянным посетителем телешовских "сред". Н.А. Телешов вспоминал: "Бунин представлял собою одну из интересных фигур на "Среде". Высокий, стройный, с тонким, умным лицом, всегда хорошо и строго одетый, любивший культурное общество и хорошую литературу, много читавший и думавший, очень наблюдательный и способный ко всему, за что брался, легко схватывавший суть всякого дела, настойчивый в работе и острый на язык, он врожденное свое дарование отгранил до высокой степени" (Телешов Н.А. Записки писателя. - Pro et contra. С. 95).
Первые успехи Бунина начались в 1900-е гг. В 1901 г. в издательстве "Скорпион" вышел сборник его стихов "Листопад", за который он в 1903 г. был удостоен Пушкинской премии. Чуть раньше, в 1900 г. в журнале "Жизнь" был опубликован рассказ "Антоновские яблоки", после которого за Буниным надолго утвердилась репутация "певца угасающих дворянских гнезд".
Антоновские яблоки
В этом рассказе уже проявляется вполне зрелая манера Бунина-художника. "Антоновские яблоки" лишены сюжета - это лирическое повествование о жизни дворянских усадеб, отчасти в той стадии, которую довелось застать автору, отчасти - ностальгическая реконструкция прошлого. Личные воспоминания и гипотетические картины минувшего, скрепляются исключительно живым и тонким изображением природы русской деревни. Собственно, природа и является главным действующим лицом рассказа. О ее роли у Бунина писал Ф. Степун: "У него не природа живет в человеке, а человек в природе. Бунинский мартовский вечер не только стоит перед глазами, но и проливается в легкие, его весну чувствуешь на зубу, как клейкую почку" (Степун Ф. Литературные заметки. - Pro et contra. С. 371). И - там же:"Кажется, что все описанное - совсем не описанное, а просто-напросто существующее. Поистине, бунинская проза - Священное Писание самой жизни, не только не искаженное никакими тенденциозными прописями, но как будто бы даже не преображенное характерностью писательского почерка" (Там же, С. 368).
"Есть вещи, которые прекрасны сами по себе - писал сам Бунин, - но больше всего потому, что они заставляют нас сильнее чувствовать жизнь. Красота природы, песня, музыка, колокола в солнечное утро, запахи... Запахи особенно сильно действуют на нас, и между ними есть особенно здоровые и яркие: запах моря, запах леса, чернозема весною, прелой осенней листвы, улежавшихся яблок, сочных и всегда холодных, пахнущих слегка медом, а больше всего - осенней свежестью" (Собр. соч. Т. 2. С. 506).
Разумеется, в эпоху "Буревестника" "Антоновские яблоки" казались анахронизмом. Горький, всегда очень высоко оценивавший талант Бунина, тем не менее писал в письме К.П. Пятницкому: "Я все думаю, следует ли "Знанию" ставить свою марку на произведениях индифферентных людей? Хорошо пахнут "Антоновские яблоки" - да! - но - они пахнут отнюдь не демократично... Ах, Бунин! И хочется, и колется, и эстетика болит, да логика не велит!" (Горький М. Собр. соч. в 30-ти тт. Т. 28. С. 201). Действительно, демократизмом в "Антоновских яблоках" и не пахло. Еще задолго до этого рассказа Бунин писал в письме В. Пащенко, рассказывая о посещении усадьбы брата Евгения: "Вышел на крыльцо и увидал, что начинается совсем осенний дождь. Заря - сероватая, холодная, с легким туманом над первыми зеленями... крыльцо и дорожки по двору отсырели и потемнели. В саду пахнет "антоновскими" яблоками"... Просто не надышишься! Ты ведь знаешь, милый зверочек, как я люблю осень!.. У меня не только пропадает всякая ненависть к крепостному праву, но я даже начинаю невольно поэтизировать его. Хорошо было осенью чувствовать себя именно в деревне, в дедовской усадьбе, с старым домом, старым гумном и большим садом с соломенными валами! Хорошо было ездить целый день по зеленям, проезжать по лесным тропинкам, в полуголых аллеях, чувствовать лесной, холодный воздух!.. Право, я желал бы пожить прежним помещиком! Вставать на заре, уезжать в "отъезжее поле", целый день не слезать с седла, а вечером, с здоровым аппетитом, свежим настроением возвращаться по стемневшим полям домой, в усадьбу, где уже блестит, как волчий глаз на лесной опушке, далекий огонек дома... Там тепло, уютно, освещенная столовая и в ней - Варенька!" (Письма 1885 - 1904 гг. С. 113). Конечно, частное письмо, написанное в двадцатилетнем возрасте любимой девушке, нельзя считать выражением общественной позиции писателя, но кое-что из этих взглядов было у него в крови и обижало даже расположенных к нему людей. А.И. Куприн, с которым Бунин дружил, откликнулся на "Антоновские яблоки" пародией: "И.А. Бунин. Пироги с груздями": "Сижу я у окна, задумчиво жую мочалку, и в глазах моих светится красивая печаль <...> Где ты, прекрасное время пирогов с груздями, борзых густопсовых кобелей, отъезжего поля, крепостных душ, антоновских яблок, выкупных платежей?" (журн. Жупел. СПб. 1906 № 3).
Бунин знал и оборотную сторону дворянской жизни пореформенного периода - бедность и безденежье самих дворян, расслоение и брожение деревни, горькое чувство невозможности повлиять на ситуацию. Бунин был убежден, что у русского дворянина тот же быт и та же душа, что и у мужика. Исследованию этой общей "души" были посвящены многие последующие его повести и рассказы: "Деревня" (1910) и "Суходол" (1912), "Веселый двор" (1911), "Захар Воробьев" (1912), "Худая трава" (1913), "Я все молчу" (1913), в которых немало почти горьковской горькой правды. Как многие его современники, он размышлял о месте России между Востоком и Западом, о вулканической стихии восточного кочевника, спящей в русской душе. В стихотворении "В Орде" он, обращаясь к воображаемой кроткой юной девушке из степного кочевья, матери "Великого Могола", от лица русского человека своей эпохи говорит:
Ты знала ли, Мать, что и я,
Восславлю его, - что не надо мне рая,
Христа, Галилеи и лилий ее полевых,
Что я не смиреннее их, -
Аттилы, Тимура, Мамая,
Что я их достоин, когда,
Наскучив таиться за ложью,
Рву хартию Божью,
Насилую, режу и граблю, и жгу города?
Эти стихи были написаны в 1916 г.
В 1900-е - 1910-е гг. Бунин много путешествовал. Его отъезд из России не был связан с революцией - просто в жизни его произошли изменения, давшие возможность осуществить давнюю мечту о дальних странствиях. Литературная деятельность принесла определенный достаток, а кроме того в 1906 г. Бунин вновь женился - гражданским браком (церковный был невозможен, поскольку с А.Н. Цакни писатель официально еще не развелся) - на Вере Николаевне Муромцевой (1881 - 1961). Повенчались они только в 1922 г., а познакомились в 1906 г. у писателя Б.К. Зайцева: Вера Муромцева была близкой подругой его жены, тоже Веры (в девичестве Орешниковой). Зайцевы всю жизнь сохраняли с Буниными добрые отношения. Тепло вспоминал Зайцев и о начале знакомства, о своих первых впечатлениях от Бунина: "Он сидел за стаканом чая, под ярким светом, в сюртуке, треугольных воротничках, с бородкой, боковым пробором всем теперь известной треугольной головы - тогда русо-каштановой - изящный, суховатый, худощавый" (Pro et contra. С. 90). Вопреки утверждениям Вересаева, что от Бунина ни один начинающий писатель ни единого доброго слова не услышал, Зайцев вспоминал о его участливом отношении к себе: "Почему вы грустны? Почему сегодня такой молчаливый?" - спрашивал меня иногда на "средах" Бунин. <...> Простые слова старшего, взгляд сочувственный - как-то оживляли. <...> Силы жизни, жажды жизни много в нем было в те годы. На одном сборище таком встретил он у нас тихую барышню с леонардовскими глазами из старинной дворянской семьи. Вера Николаевна Муромцева жила у родителей в Скатертном, училась на курсах, вела жизнь степенную и просвещенную" (Там же, С. 92, 94).
Вместе с новой спутницей жизни в 1907 г. Бунин уехал на Восток - в Египет, Сирию, Палестину. Путевые очерки вошли в книгу "Тень птицы" (1908) - где в той же словесно-живописной манере запечатлены реалии библейских стран. Побывал Бунин и в Италии - зиму 1909 г. жил на Капри, где довольно общался с Горьким - и писал о русской деревне. В 1909 г. Бунину была присуждена вторая Пушкинская премия и он был избран почетным академиком Академии наук. В 1910 - 1911 гг. писатель посетил Францию, Алжир, Цейлон. В Россию он вернулся только в 1912 г. - в этом году отмечалось 25-летие его литературной деятельности.
"Деревня" написана около 1910 г. - писал Зайцев. - Время отсюда до революции - первая полоса шедевров Бунина. За эти годы он много странствовал <...> Мир очень расширился. И теперь это уже именно мир, а не только "елецкое" или воронежское, московское."Господин из Сан-Франциско" живет не на Арбате. Небольшой рассказ вместил большую тему, вылился суровой и прекрасно-музыкальной прозой. Успех "Господина из Сан-Франциско" был огромный." (Зайцев. Речь на чествовании писателя.)
Господин из Сан-Франциско
Рассказ "Господин из Сан-Франциско" был написан в 1915 г. В нем запечатлелся жизненный опыт писателя, отразились впечатления путешествий, нашли выражение размышления о жизни и смерти, косвенно - и о судьбе России, хотя о ней в рассказе не говорится ни слова. В "Господине из Сан-Франциско" ощущается полемика с Горьким и с западниками вообще. Россия - между Востоком и Западом. Восток - это разрушительная стихия "Великого Могола", Запад - это мертвая цивилизация. К моменту написания рассказа мир еще находился под впечатлением гибели в 1912 г. "Титаника" - чуда тогдашней технологии. Пароход, на котором плывет в Европу безымянный господин из Сан-Франциско, у Бунина называется "Атлантида". О его крушении ничего не говорится, но само название вызывает ассоциации также и с затонувшей легендарной Атлантидой.
Первоначально рассказ назывался "Смерть на Капри". Сюжет его предельно прост: богатый американец, вместе с женой и дочерью совершающий турне в Старый Свет на пароходе "Атлантида", на Капри внезапно умирает и затем его тело в трюме той же "Атлантиды" отправляют на родину. Но в этот незамысловатый сюжет Бунин сумел вложить апокалиптический ужас.
"Американская" тема начала обозначаться в литературе 1910-х гг. - сатирически. Это было связано с проникновением в Россию элементов американской цивилизации - с рекламой, кинематографом, спортом, с ухищрениями бытового комфорта. Отличие от современного потока американизации было в основном количественное, но не качественное. Люди старой культуры увидели за внешним невинным гедонизмом, господствующим в "новом мире", зияющую пустоту. Примером разработки "американской" темы в литературе могут служить некоторые рассказы Тэффи ("Когда рак свистнул", "Американский рассказ" и т д.), в которых зорко подмечена мертвящая коммерциализация искусства (""Покупайте только лососину Бэка" - рассказ Джона Смита, желающего жениться на вдове средних лет, со средствами"). Следует, кстати, отметить, что Тэффи, несмотря на легкость ее стиля и юмористический склад мысли - серьезный писатель, затрагивающий глубокие вопросы бытия. Параллель с Буниным в данном случае тем более уместна, что в эмиграции Бунин и Тэффи очень сблизились и сохраняли теплые дружеские отношения до конца жизни.
В "Господине из Сан-Франциско" разоблачается иллюзорность власти современного цивилизованного человека над природой, тайнами жизни и смерти.
58-летний господин из Сан-Франциско, который до означенного возраста, по собственному ощущению, "не жил, а лишь существовал", завоевывая материальное благосостояние и положение в обществе, отправляется в круиз, "возлагая надежды на будущее". Но, не совершив и трети задуманного, он неожиданно умирает. Точно так евангельский богач, помышлявший о расширении житниц, внезапно услышал неумолимый приговор судьбы: "Безумный, в сию же ночь душу твою возьмут у тебя" (Лк. 12: 20). Мысли, владеющие господином из Сан-Франциско в последний день жизни, настолько ничтожны, что едва ли не единственное живое чувство, которое может словесно квалифицировать повествователь - это "мечту" о ложке супа и глотке вина в предвкушении обеда. "О, это ужасно!" - повторяет главный герой, но что именно ужасно, не понимает сам, в то время, как читателю ясно: ужасна пустота, в которой он доживает последние дни своей жизни.
Пустота выедает изнутри жизнь не одного господина из Сан-Франциско. Прочие пассажиры "Атлантиды" с той же мертвенной пунктуальностью исполняют свой размеренный до автоматизма дневной ритуал: в определенный час встают, пьют кофе, шоколад или какао, принимают ванны, совершают туалет, два раза завтракают, гуляют по палубе, читают газету, отдыхают, готовятся к вечеру, составляющему смысл и цель их жизни во время круиза. "Океан, ходивший за стенами, был страшен, но о нем не думали, твердо веря во власть над ним командира, рыжего человека чудовищной величины и грузности, всегда как бы сонного, похожего в своем мундире с широкими золотыми вышивками на огромного идола". Если "Атлантида" - "Титаник" - то конец этих людей (на "Титанике" их было около двух тысяч) мало чем отличается от смерти господина из Сан-Франциско. "Атлантида" - образ всей современной цивилизации, на которой исполняются грозные библейские пророчества: "Теперь послушайте вы, говорящие: "сегодня отправимся в такой-то город, и проживем там один год, и будем торговать и получать прибыль". Вы, которые не знаете, что случится завтра: ибо что такое жизнь ваша? Пар, являющийся на малое время, а потом исчезающий" - сказано в послании апостола Иакова (Иак. 4: 13 - 14).
Пассажиры "Атлантиды", равно как и постояльцы каприйского отеля, в котором остановился и умер господин из Сан-Франциско, панически боятся мысли о смерти. Все, что о ней напоминает, тщательно от них скрывается, а при отсутствии напоминаний они с облегчением вновь погружаются в свой гедонистический сон. Чуждые мысли о смерти, они чужды мысли о Боге (для Бунина, мы видели, эти понятия тесно связаны). Это, по сути, "мертвые души", ожидающие второй, окончательной смерти. Они мертвы уже смолоду. Дочь господина из Сан-Франциско - "высокая, тонкая, с великолепными волосами, прелестно убранными, с ароматическим от фиалковых лепешечек дыханием" (глаз ее писатель не изображает, это второстепенный признак) - голливудский "гигиенический" идеал красоты; в возрасте, когда девушка ждет своего героя, находит его в похожем на мертвеца принце восточной крови, путешествующем инкогнито. "Тонкие и сложные чувства", просыпающиеся в ее душе, возбуждены не красотой, умом или отвагой избранника - а сознанием его богатства и экзотической родословной.
"Мертвые души" не знают живых чувств, но, не зная, стремятся их изобразить или хотя бы проявить к ним интерес. На пароходе всеобщее внимание привлекает "изящная влюбленная пара, за которой все с любопытством следили и которая не скрывала своего счастья: он танцевал только с ней, и все выходило у них так тонко, очаровательно, что только один командир знал, что эта пара нанята Ллойдом играть в любовь за хорошие деньги и уже давно плавает то на одном, то на другом корабле".
Обычная бунинская схема "человек в природе" соблюдается, но живая природа с трудом пробивается сквозь коросту цивилизации. "Изумрудный газон" и "море цвета незабудок" во Флоренции, "серо-зеленая водяная пустыня, тяжело волнующаяся в тумане", "пенистые бугры, мелькающие за бортом", средиземноморская волна, "крупная и цветистая, как хвост павлина" - лишь отдельные фразы, а то и словосочетания мелькают в виртуозном описании изысканного и неживого комфорта.
Смерть господина из Сан-Франциско всех пугает, но по-человечески никого не трогает. Даже картинное горе жены и дочери не является в чистом виде скорбью об умершем - едва ли не сильнее в них недоумение, отчего так изменился тон прислуги в их отношении. Их, имеющих наиболее непосредственное отношение к мертвецу, доставившему всем неудобство, сторонятся, как прокаженных.
Поздней ночью "Атлантида" отплывает в Новый Свет. "Бесчисленные огненные глаза корабля были за снегом едва видны Дьяволу, следившему со скал Гибралтара, с каменистых ворот двух миров, за уходившим в ночь и вьюгу кораблем. Дьявол был громаден, как утес, но громаден был и корабль, многоярусный, многотрубный, созданный гордыней Нового Человека со старым сердцем". В двух словах, походя, Бунин развенчивает миф Горького о богоравном новом Человеке. "Новый Человек со старым сердцем" сопоставим не с Богом, но с дьяволом - с ним он и состязается.
В упомянутом "американском" рассказе Тэффи "Когда рак свистнул" (1912 г.) нравственный вывод делается приблизительно тот же. Сюжет этого рассказа фантастический. Американский изобретатель русского происхождения, явив чудеса науки и технологии, воплощает в жизнь невозможное: выводит особь рака, способную издать свист - по этому свисту должны исполниться самые горячие и заветные пожелания человечества. Но вместо ожидаемого торжества науки и техники свершается катастрофа: самыми горячими оказываются пожелания вроде "чтоб ты лопнул!". "Человечество быстрыми шагами шло к гибели и погибло бы окончательно, если бы не жадность "Мистера Джеба энд компани", которые, желая еще более вздуть свои акции, переутомили рака, понуждая его к непосильному свисту электрическим раздражением и специальными пилюлями. Рак сдох. На могильном памятнике его (работы знаменитого скульптора по премированной модели) напечатана надпись: "Здесь покоится свистнувший экземпляр рака - собственность "Мистера Джеба энд компани", - утоливший души человеческие и насытивший пламеннейшие их желания. Не просыпайся!" (Печ. по изд.: Тэффи Н.А. Юмористические рассказы. Изд. 6-е. СПб., б.г., С. 214). Таким образом новейшие техника и технология в руках Нового Человека со старым, чуждым нравственного обновления, сердцем, несут человечеству только гибель.
Бунин в "Господине из Сан-Франциско" очень деликатно дает и положительную антитезу мертвой цивилизации. Тут же, на Капри, полунищие горцы как в библейские времена возносят "наивные и смиренно-радостные хвалы... солнцу, утру, Ей, непорочной Заступнице всех страждущих в этом злом и прекрасном мире, и рожденному от чрева Ее в пещере Вифлеемской, в бедном пастушеском приюте, в далекой земле Иудиной".
Несмотря на то, что в рассказе легко читается основная нравственная идея, Бунин никого не поучает, преимущественное внимание его занимает изображение вещей, которые "прекрасны" или, по крайней мере, интересны сами по себе" - а это и "золотисто-жемчужное сияние" пароходного ресторана, и "кудрявый букет гиацинтов", и Неаполь, "кусками сахара насыпанный у подножия чего-то сизого". При всей ясности авторского замысла и авторской позиции "Господин из Сан-Франциско" - не памфлет, а высокохудожественное живописное полотно.
На примере "Господина из Сан-Франциско" хорошо прослеживается еще одна особенность Бунина, о которой писал Ф. Степун: "Характерно, что все, написанное Буниным, не связывается в нашем сознании ни с какими именами собственными. Тургенев - это: Лиза, Ирина, Рудин, Базаров и т.д.; Толстой - Это: Анна, Кити, Левин <...> С Буниным - совсем не то: произнесение его имени не вызывает в нашей памяти никаких имен, и его герои никак не располагаются вокруг портрета их создателя на старомодно-юбилейный лад" (Степун Ф. Литературные заметки. - Pro et contra. С.372). Это утверждение, конечно, не совсем универсально, некоторые имена как раз ассоциируются с Буниным (Оля Мещерская, Митя, Арсеньев, Лика, Руся) - но многие не менее важные герои действительно безымянны. И главный из них, несомненно - лирический герой-повествователь, через уникальное восприятие которого дается бунинский мир.
Успех был велик не только в России. "Рассказ, который по нравственной мощи и строгой пластичности должен быть поставлен рядом с некоторыми крупнейшими вещами Толстого" - так охарактеризовал Томас Манн (Манн Т. Парижский отчет. - Pro et contra. С. 113).
Первая Мировая война прилива патриотических чувств у Бунина не вызвала. В 1915 - 1917 гг. он жил в России - в Москве, Петербурге, Одессе, а также у родственников в с.Васильевском и Глотове Орловской губернии. 1916 г. у Бунина был необычайно "урожаен" на стихи - впоследствии он стал писать их меньше и в 30 - 40-е гг. совсем отошел от поэзии. Бунина-поэта долго недооценивали, говорили, что его поэзия - типичная поэзия прозаика, и что в прозе он гораздо больше поэт. Однако, к примеру, такой утонченный эстет, как В.В. Набоков, считал поэзию Бунина первоклассной. Хотя в стихах Бунин подчеркнуто держался классической традиции и, на первый взгляд, был чужд каким бы то ни было новшествам, в его поэзии ясно ощущается стиль XX века, выражающийся в лаконизме выражения, использовании прозаизмов и конкретно-бытовой лексики. К 1916 г. относится пророческое стихотворение "Канун".
Хозяин умер, дом забит,
Цветет на стеклах купорос,
Сарай крапивою зарос,
Варок, давно пустой, раскрыт,
И по хлевам чадит навоз...
Жара, страда... Куда летит
Через усадьбу шалый пес?
<...>
Летит стрелою через двор,
И через сад, и дальше, в степь,
Кровав и мутен ярый взор,
Оскален клык, на шее цепь...
Помилуй Бог, спаси, Христос,
Сорвался пес, взбесился пес!
Вот рожь горит, зерно течет,
Да кто же будет жать, вязать?
Вот дым валит, набат гудет,
Да кто ж решится заливать?
Вот встанет бесноватых рать
И, как Мамай, всю Русь пройдет...
Но пусто в мире - кто спасет?
Но Бога нет - кому карать?
Пророчество вскоре исполнилось. В 1918 - 1919 гг. Бунин вел дневник, опубликованный впоследствии под название "Окаянные дни". Бытовые зарисовки чередуются в нем с размышлениями о России, о причинах катастрофы.
"9 марта <1918 г.>
Нынче В.В.В. - он в длинных сапогах, в поддевке на меху, - все еще играет в "земгусара", - понес опять то, что уже совершенно осточертело читать и слушать:
- Россию погубила косная, своекорыстная власть, не считавшаяся с народными желаниями, надеждами, чаяниями... Революция в силу этого была неизбежна...
Я ответил:
- Не народ начал революцию, а вы. Народу было совершенно наплевать на все, чего мы хотели, чем мы были недовольны. Я не о революции с вами говорю - пусть она неизбежна, прекрасна, все, что угодно. Но не врите на народ - ему ваши ответственные министерства, замены Щегловитых Малянтовичами и отмены всяческих цензур были нужны как летошний снег, и он это доказал твердо и жестоко, сбросивши к чорту и временное правительство, и учредительное собрание, и "все, за что гибли поколения лучших русских людей", как вы выражаетесь, и наше "до победного конца"" (Бунин И.А. Окаянные дни. М. 1990 [Репр. воспр. изд. 1935 г.]. С. 35).
В отличие от Горького