Xreferat.com » Рефераты по литературе и русскому языку » Народный характер в деформациях советской эпохи

Народный характер в деформациях советской эпохи

их зарядом взаимоотрицания? Когда оно возникло и обнаружило себя?

Разделение русской национальной жизни на два несоприкасающихся пласта ощущалось на рубеже ХХ века как национальная трагедия. Размышляя об оторванности элитарной русской культуры (которая не перестает быть национальной культурой и национальным достоянием) от народной, писательница серебряного века, известная в эмиграции как мать Мария, Е.Кузьмина-Караваева писала: "Мы жили среди огромной страны, словно на необитаемом острове. Россия не знала грамоту - в нашей среде сосредоточилась вся мировая культура: цитировали наизусть греков, увлекались французскими символистами, считали скандинавскую литературу своею, знали философию и богословие, поэзию и историю всего мира, в этом смысле были гражданами вселенной, хранителями великого культурного музея человечества. Это был Рим времен упадка... Мы были последним актом трагедии - разрыва народа и интеллигенции. За нами простиралась всероссийская снежная пустыня, скованная страна, не знающая ни наших восторгов, ни наших мук, не заражающая нас своими восторгами и муками".

Эта пропасть, разделившая русских, сделалась предметом размышлений Блока, который рассматривал отношения между интеллигенцией и народом не только как ненормальные и недолжные. "В них есть нечто жуткое; душа занимается страхом, когда внимательно приглядишься к ним", - писал он, размышляя о возможном исходе противостояния народа и интеллигенции, двух культур, двух реальностей русской жизни: "полтораста миллионов, с одной стороны, и несколько сот тысяч - с другой; люди, взаимно друг друга непонимающие в самом основном". Блок больше чем кто-либо осознал, что противостояние Невского проспекта и бескрайних русских полей не могло кончиться добром для русской цивилизации в целом. Уже в 1918 году он спрашивал у своих соотечественников: "Что же вы думали?.. что так "бескровно" и "безболезненно" и разрешится вековая распря между "черной" и "белой" костью, между "образованными" и "необразованными", между интеллигенцией и народом?" Вековая распря разрешилась столкновением двух русских культур, взрывом, приведшим ко взаимной аннигиляции и возникновению химерической конструкции на том месте, где сошлись в последнем акте своей вражды кость "белая" и "черная".

Но это был уже последний акт трагедии, двинувшей страну к революции. Где был первый акт?

С точки зрения Солженицына, исток трагического разветвления русской культуры на два потока, со временем все дальше друг от друга удаляющихся, восходит к церковному расколу ХVII века, а затем к петровской эпохе. "Расколом была произведена та роковая трещина, куда стала потом садить дубина Петра, измолачивая наши нравы и уставы без разбору" ("Россия в обвале", с.167). На протяжении двух столетий, предшествовавших 1917 году, дворянская культура становилась все более противопоставленной "необразованной" крестьянской культуре, которую не затронул ни петровский век, ни век просвещения, ни век ХIХ. Она существовала обособленно, не имея возможности знать, что происходит с культурой элитарной, дворянской. Возникла ситуация, драматичная по сути своей. В рамках одного языка, одного вероисповедания, одного народа развивались параллельными путями, не совпадая, почти не перекрещиваясь, две субкультуры, как бы не замечающие существования друг друга. Это вовсе не значит, что одна была более русская, другая менее, одна была лучше, другая хуже. Это не значит, что путь народной культуры был более прямым и естественным для русского сознания, чем путь культуры дворянской, культуры, созданной Петром и поддержанной Екатериной. И та, и другая состоялись в истории и дали великие образцы - следовательно, были естественны и благотворны для России. Но в самом факте их существования содержался глубинный конфликт, проявившийся и в пугачевщине, и в революции 1917 года, и в гражданской войне. Заимствовав, по словам Н.Г.Чернышевского, на Западе европейскую культуру, архитектуру, литературу, формы социального бытия и государственного устройства, Петр программировал столкновение патриархальных, исконных основ бытия с новыми.

Чем же были определены эти взаимное непонимание и враждебность между двумя этажами русского общества? Что лишало людей одной национальности, говорящих на одном языке, возможности контакта?

Думается, что это было в корне различное понимание человеческой личности. Ее места в этом мире. Ее назначения, прав, свобод. С момента национального раскола, с реформ Петра в русском народе на протяжении уже трех столетий активно взаимодействуют два национальных типа. Один из них прямо восходит к православно-византийскому менталитету, а на русской почве - к культурно-исторической традиции древнего Киева и Новгорода и актуализирует личностно-индивидуальный тип сознания. Выкованный христианской историей, пронесенный через средневековье, окрепший в эпоху Ренессанса и ставший основой западной системы ценностей в новое время, он актуализирует идею личной свободы человека как стержневой принцип социального бытия. Привнесенный на русскую почву Петром, западно-индивидуалистический тип сознания, восходящий к Ренессансу, все же не оказался инородным и дал свои очевидные всходы в русской цивилизации.

Иной тип - идущий от Поля, от Орды, связанный с неприятием индивидуального, личностного начала. Идеалом в таком случае является растворение личности в коллективе - будь то род, община, народ. Этот социо-культурный исторический тип историк и философ русского зарубежья Георгий Федотов называл московским. "В татарской школе, на московской службе выковывался особый тип русского человека - московский тип, - писал он в статье "Россия и свобода". - Этот тип, психологически, представляет сплав северного великоросса с кочевым степняком, отлитый в формы осифлянского православия... Мировоззрение русского человека упростилось до крайности... Он не рассуждает, он принимает на веру несколько догматов, на которых держится его нравственная и общественная жизнь... Свобода для москвича - понятие отрицательное: синоним распущенности, "ненаказанности", безобразия". По мнению Г.Федотова, московский тип стал основным типом, противостоящим образованному слою общества, интеллигенции; его-то и склонны были называть в начале века "народ". Сложившись в момент формирования вокруг Москвы централизованного русского государства, он обладал удивительной стойкостью и монолитностью: "От царского дворца до последней курной избы московская Русь жила одним и тем же культурным содержанием, одними идеалами. Различия были только количественные. Та же вера и те же предрассудки, тот же Домострой, те же апокрифы, те же нравы, обычаи, речь и жесты". Культурная расколотость петербургского, послепетровского периода и сложность человеческой личности, явленная, к примеру, Достоевским, немыслима в Москве. "Вот это единство культуры и сообщает московскому типу его необычайную устойчивость. Для многих он кажется даже символом русскости. Во всяком случае, он пережил не только Петра, но и расцвет русского европеизма; в глубине народных масс он сохранился до самой революции".

Каковы были возможные варианты сосуществования двух русских культур?

Обобщая, можно сказать, что их было два: синтез, плодотворное взаимодействие, с одной стороны, и взаимная аннигиляция, ведущая к созданию химерической культурной конструкции - с другой. В русской культуре постоянно реализовывались обе возможности: обострение конфликта сопровождалось обоюдным стремлением к синтезу. Чем больше и сильнее были устремления "синтетические", тем больше был запас прочности русской цивилизации. Так проявлялся механизм самосохранения национальной культуры, обреченной волею истории жить в мучительном расколе с самой собой, совмещать в себе два культурно-исторических типа. "Ткани" двух русских культур не только не отторгали друг друга, но, напротив, соединяясь, обнаруживали возможность интенсивного развития и плодотворного синтеза, способного в перспективе привести к слиянию в один общий поток. Феноменальный взлет русской литературы прошлого века обусловлен наметившимся синтезом. Стоит вспомнить опыт Пушкина, сделавшего предметом творческого познания и высший петербургский свет, и судьбу маленького человека, и опыт народной жизни, воплощенный в фольклоре: "Евгений Онегин", "Медный всадник", "Сказка о рыбаке и рыбке" в равной степени воплощают архетипы русской культуры и сознания любого русского человека. Две линии национальной культуры сосуществуют, органично синтезируются в творчестве Гоголя, автора "Миргорода", "Ночи перед Рождеством", "Страшной мести" - и "Невского проспекта", "Портрета", "Носа".

Проявлением культурного синтеза стали 60-е годы, когда разночинцы, этот "новый кряж людей", по выражению Герцена, плоть от плоти народной среды, выучившись на медные деньги, пришли в университетские аудитории. 1860-е годы являют тот момент русской истории, когда реальной была возможность преодоления трагического противостояния двух культур, существовали реальные предпосылки их слияния в одну. "Еще 50 лет, - предполагал Г.Федотов, - и окончательная европеизация России - вплоть до самых глубоких слоев ее - стала бы фактом. Могло ли быть иначе? Ведь "народ" ее был из того же самого этнографического и культурного теста, что и дворянство, с успехом проходившее ту же школу в ХVIII веке. Только этих пятидесяти лет России не было дано".

Сами шестидесятники, судьбы которых были связаны с приобщением к науке, культуре, цивилизации, ведущей свою генеалогию от петровского времени, принесли призыв "к топору", провозглашенный Герценом, - слова Пушкина о бессмысленности и беспощадности русского бунта не были ими услышаны. Мечтая о крестьянской революции, они раздували огонь, способный пожрать вообще всю русскую культуру - и дворянскую, и народную, в котором бесследно исчезнет и профессорская кафедра разночинца, и герценовский крестьянский топор. Революционность шестидесятников, стремящихся как бы перенести пугачевщину в ХIХ век, поставила под вопрос перспективы синтеза, идущего в это же самое время с необычайной интенсивностью. Призывы "к топору" свели на нет и хождение в народ, и теорию малых дел, способную соединить две русских жизни, две цивилизации: дворянскую и народную. Этого не произошло. ХIХ век закончился осознанием непреодолимой бездонной пропасти между народом и образованной частью общества - той самой пропасти, о которой писала Кузьмина-Караваева, в которую мужественно смотрел, готовый к любым личным жертвам для ее преодоления, А.Блок, осознавая, впрочем, ее непреодолимость.

Осознанием непреодолимости раскола стал сборник "Вехи", осмысляющий события первой русской революции 1905-1907 годов. Что вы знаете о "Вехах"? Почему эта книга вызвала столь сильный общественный резонанс в конце первого десятилетия нашего века? Назовите основных ее авторов. Какой идеей проникнута книга? Какое место занимают в ней статьи таких философов-публицистов начала века, как С.Л.Франк, П.Струве, С.Н.Булгаков, М.Гершензон?

С особой ясностью катастрофичность ситуации, когда, по выражению С.Н.Булгакова, "нация раскалывается надвое, и в бесплодной борьбе растрачиваются лучшие ее силы", обнажилась после взрыва 1905 года. Авторы "Вех" возложил вину за это на образованный слой русского общества, ведущий свою родословную от петровской реформы и наследующий тот самый, дворянский, элитарный тип культуры, получивший тогда уже гордое звание интеллигенции. Повторившаяся пугачевщина и столь же жестокое ее подавление многим открыла глаза. Сборник "Вехи" стал публичным покаянием и осмыслением исторических ошибок: "революция есть духовное детище интеллигенции, а, следовательно, ее история есть исторический суд над этой интеллигенцией", - восклицал Сергий Булгаков.

Все авторы "Вех" трагически воспринимают разобщенность двух слоев русской нации. "Сказать, что народ нас не понимает и ненавидит, значит не все сказать. Может быть, он не понимает нас потому, что мы образованнее его? Может быть, ненавидит за то, что мы не работаем физически и живем в роскоши? Нет, он, главное, не видит в нас людей: мы для него человекоподобные чудовища, люди без Бога в душе..." – писал в веховской статье "Творческое самосознание" М.Гершензон. По его мысли, до 1905 года это противостояние не было столь очевидным. "Мы даже не догадывались об этом. Мы были твердо уверены, что народ разнится от нас только степенью образованности... Что народная душа качественно другая - нам это и на ум не приходило". Именно Гершензон острее всех ощущает трагизм и неизбывность конфликта и его неразрешимость. "Между нами и нашим народом - иная рознь. Мы для него не грабители, как свой брат, деревенский кулак; мы для него не просто чужие, как турок или француз: он видит наше человеческое и именно русское обличие, но не чувствует в нас человеческой души, и потому он ненавидит нас страстно, вероятно с бессознательным мистическим ужасом, тем глубже ненавидит, что мы свои. Каковы мы есть, нам не только нельзя мечтать о слиянии с народом, бояться его мы должны пуще всех казней власти...".

Как понять эту мысль М.Гершензона? Думается, что он предвидит страшные перспективы новой русской революции, брешь в русской культуре и в русской цивилизации, которую не пробил Пугачев, но пробила пугачевщина ХХ века. Боясь "слияния с народом", М.Гершензон страшится. взаимного испепеления двух непонятных друг для друга культур и двух не понимающих друг друга классов русского общества. Но механизм был запущен, русская культура шла к тому химерическому образованию, которое возникнет в России спустя два с небольшим десятилетия. Устремленность к взаимоуничтожению, но не к синтезу оказалась господствующей в русском менталитете начала века. Сущностная, бытийная природа двух русских культур обусловила непримиримый конфликт между ними. В результате их столкновения, первым актом которого был 1905 год, а кульминацией - 1917, произошел взрыв, испепеливший обе культурные тенденции (а не одна победила другую).

Пропасть, разделившая надвое русскую цивилизацию, стала одной из тем творчества Солженицына. Один из его мотивов - мотив взаимного непонимания людей двух русских культур.

Герои романа "В круге первом" Рубин, Сологдин и Нержин представляют разные варианты трактовки того образа народа, которое родилось из интеллигентского незнания народной жизни и было обусловлено той самой пропастью, которая с болью осознавалась русской интеллигенцией рубежа веков.

Восприятие народа Рубиным раз и навсегда определено его классовым мирорвоззрением, отказаться от догматов которого он не может: "Рубин хорошо знал, что понятие "народ" есть понятие вымышленное, есть неправомерное обобщение, что всякий народ разделен на классы, и даже классы меняются со временем.

Искать высшее понимание жизни в классе крестьянства было занятием убогим, бесплодным, ибо только пролетариат до конца последователен и революционен, ему принадлежит будущее, и лишь в его коллективизме и бескорыстии можно почерпгуть высшее понимание жизни"( (Собр.соч., т. 2, с.128).

Очевидно, что столь ярко выраженная классовая точка зрения не может соответствовать авторской позиции. Как выражается несогласие автора и героя?

Одной из форм выражения авторской позиции является введение другой точки зрения, которая, впрочем, тоже лишена прямой авторской оценки. Она принадлежит Дмитрию Сологдину: "Не менее хорошо знал и Сологдин, что "народ" есть безразличное тесто истории, из которого лепятся грубые, толстые, но необходимые ноги для Колосса Духа. "Народ" - это общее обозначение совокупности серых, грубых существ, беспросветно тянущих упряжку, в которую они впряжены рождением и из которой их освобождает только смерть. Лишь одинокие яркие личности, как звенящие звезды разбросанные на темном небе бытия, несут в себе высшее понимание" (Собр.соч., т. 2, с.128). Не напоминают ли эти рассуждения теорию Раскольникова? Как, с точки зрения героя Достоевского, соотносится воля "тех, кто право имеет", и подавляющего большинства, "почвы" истории, ее "матерьяла", служащих единственно для воспроизводства себе подобных? Не подходит ли Сологдин почти вплотную к рассуждениям Раскольникова о разделении людей на "тварей дрожащих" и "право имеющих"?

Не большим пониманием, интересом и любовью платит им представитель другой стороны надвое разделенной национальной жизни - того самого народа, о котором философствуют Рубин и Сологдин. Исконное, тремя веками русской истории воспитанное недоверие к личности интеллектуально возвысившейся испытывает человек из народа, даже в том случае, если они разделили общую национальную судьбу - вспомнить подозрения дворника Спиридона к Глебу Нержину. Движимый традиционным для русского интеллегента стремлением раскрыть для себя народную душу и народную тайну, Глеб стремится сойтись со Спиридоном поближе. Спиридон же видит в Нержине стукача,

Если Вам нужна помощь с академической работой (курсовая, контрольная, диплом, реферат и т.д.), обратитесь к нашим специалистам. Более 90000 специалистов готовы Вам помочь.
Бесплатные корректировки и доработки. Бесплатная оценка стоимости работы.

Поможем написать работу на аналогичную тему

Получить выполненную работу или консультацию специалиста по вашему учебному проекту
Нужна помощь в написании работы?
Мы - биржа профессиональных авторов (преподавателей и доцентов вузов). Пишем статьи РИНЦ, ВАК, Scopus. Помогаем в публикации. Правки вносим бесплатно.

Похожие рефераты: