Xreferat.com » Рефераты по литературе и русскому языку » Вальтер Скотт, Карамзин, Пушкин

Вальтер Скотт, Карамзин, Пушкин

более опасным, и просвещённость, и образование только усугубляют непростительность его преступления... Этот юноша изучил и вполне понимал ту отчаянную игру, в которую пустился. Он бросал кости на графскую корону или гроб; и теперь справедливость и интересы страны не дозволяют брать ставку назад... Так в отношении побеждённого врага рассуждали в те времена даже храбрые и человечные люди. Будем от души надеяться, что хотя бы в этом отношении мы никогда больше не увидим таких сцен и не испытаем таких чувств, которые 60лет назад считались вполне естественными”.

Новизна творческого подхода Пушкина и В.Скотта к разработке исторического материала заключается в том, что судьба отдельного человека в переломную эпоху оказывается моделью исторического выбора всего общества. Ю.М.Лотман пишет об этом так: “Гринёв — русский дворянин, человек XVIIIвека, с печатью своей эпохи на челе. Но в нём есть нечто, что не укладывается в рамки дворянской этики своего времени. Ни в одном из современных ему лагерей он не растворяется полностью. В нём видны черты более высокой, более гуманной человеческой организации, выходящей за пределы его времени. В этом глубокое отличие Гринёва от Швабрина, который без остатка умещается в игре социальных сил своего времени” (вспомним попутно название ключевой главы “Уэверли” — “Ни в чём не верен”).

Разрешение масштабных социально-исторических противоречий нравственным выбором каждого человека выглядело бы утопично и сентиментально, если бы эта проблема не возвращалась и у Пушкина, и у В.Скотта на уровне власть предержащего.

Образ ИванаIII в повести Н.М.Карамзина — скорее символ московской власти и московского пути развития Руси. Пушкинские Екатерина и Пугачёв — те, кто живым человеческим участием и милостью, превосходящей социальную справедливость и юридическую законность, отвечает на вызов нестандартной жизненной и исторической ситуации: “Эта непоследовательность таит в себе возможность более глубоких исторических концепций, чем социально оправданные, но схематичные и социально-релятивные законы” (Ю.М.Лотман).

Там, где перспективы личностного и национально-государственного сотворчества выстраиваются авторами всерьёз, у них находятся штрихи и краски, позволяющие связать личные достоинства правителей с коренными чертами национальной психологии. Пир в ставке Пугачёва смыкается с описанными выше патриархальными родовыми пирами В.Скотта и Карамзина, а в отдалённой художественной и исторической перспективе с “общими местами” фольклорного эпоса (пиры князя Владимира, Круглый стол короля Артура и так далее).

Если же единство правителя с народом оказывается мнимым, то и ситуации их общения обретают заведомо ироничные и пародийные формы: “Покончив с этим делом, Карл Эдуард подъехал к первым рядам Мак-Иворов, соскочил с коня, попросил у старого Бэлленкейроха напиться из его фляжки и прошёл вместе с ними с полмили, расспрашивая об их родне и связях, ловко вставляя немногие известные ему гэльские слова... Затем он опять вскочил на коня, догнал конницу Брэдуордина, остановил её, обратил своё благосклонное внимание на всех старших офицеров и не пропустил даже младших; осведомился о здоровье их супруг, похвалил коней...

—Ах, мой друг, — сказал он, возвращаясь на своё обычное место в колонне, — как моё ремесло странствующего принца бывает порой скучно. Но надо крепиться! В конце концов, мы ведём большую игру!”

Любопытную параллель к вальтерскоттовскому эпизоду представляет пушкинский набросок 1835 года. В нём соединяется имитация западноевропейских романных стереотипов с юмором народного анекдота о встрече с великим человеком:

“—И ты тут был? Расскажи, как это случилось?

—Изволь: я только расплатился с хозяином и хотел уж выйти, как вдруг слышу страшный шум; и граф сюда входит со всею своею свитою. Я скорее снял шляпу и по стенке стал пробираться до дверей, но он увидел меня и спросил, что я за человек. — “Я, Гаспар Дик, кровельщик, готовый к вашим услугам, милостивый граф”, — отвечал я с поклоном — и стал пятиться к дверям, но он опять со мной заговорил и безо всякого ругательства. — “А сколько ты вырабатываешь в день, Гаспар Дик?” — Я призадумался: зачем этот вопрос? Не думает ли он о новом налоге? На всякий случай я отвечал ему осторожно: “Милостивый граф, — день на день не похож; в иной выработаешь пять и шесть копеек, а в другой и ничего”. — “А женат ли ты, Гаспар Дик?” — Я тут опять призадумался: зачем ему знать, женат ли я? Однако отвечал ему смело: “Женат”. — “И дети есть?” — “И дети есть”. (Я решился говорить всю правду, ничего не утаивая.) — Тогда граф оборотился к своей свите и сказал: “Господа, я думаю, что будет ненастье; моя абервильская рана что-то начинает ныть. — Поспешим до дождя доехать; велите скорее седлать лошадей””.

Прототекст подобных пародийных сюжетов мы находим в средневековых сказаниях о грозном правителе, в том числе в русской сказке “Гуси с Руси”: “Рубил крестьянин в лесу дрова. Подъезжает к нему незнамой человек и говорит:

— Бог-помощь тибе, человек доброй! Скажи-ко не солги, по много ли нарубишь ты этих дров в день сажен и по много ли заработываешь деньгами на этих дровах?

—А что тибе нужно знать? Что ты за ревизор ко мне приехал в лес? Поезжай-ка туда, отколя приехал!

—Сделай отеческу милость, — стал говорить опять незнамой человек мужику, — скажи, пожалуйста!

—Что тибе это нужно? Приехал ты суды останавливать мою работу; поезжай ты от меня, грех мирской, не наводи ты меня на грех!

—Сделайте милость, скажите, — стал опять баеть незнамой человек, — явите отеческу милость, приведите меня в узнанье: по скольку вы заработываете в день? Тоже я, по крайней мере, худо-некорыстно, буду вам царь и это нужно узнать царю...”

Очевидно, что во всех повествованиях, посвящённых теме сложного исторического выбора, помимо “голоса” главного героя и “голоса” правителя весомо звучит глас народа, в котором скрыт глас Божий.

В романах В.Скотта народный голос обычно отдан слуге, придворному шуту, природному дурачку: “Он — юродивый, сэр. Почти в каждом городе у нас по такому”. Символический характер слов и действий блаженных хорошо заметен в “Уэверли”: дурачок из Тулли-Веолана спасает дочь хозяина от нового английского быка лорда Килланкьюрейта, а позже самого хозяина от преследования судебной системы Джона Буля.

В русской традиции голос юродивого особенно отчётливо слышен на фоне всеобщего безмолвия. Примеры едва ли необходимы.

Таким образом, изображение социальных процессов в историческом романе XIXвека включает помимо масштабных антитез (Англия/Шотландия, Москва/Новгород) оппозиции личных выборов и перспектив. Ключевыми персонажами повествований оказываются обыкновенный человек, правитель и юродивый. В их лице факторами исторического процесса выступают человеческая личность, социальная власть и Бог. Роман совмещает тем самым жанры истории личной и национальной, художественной и реальной, политической и духовной. Здесь закладывается фундамент и намечается отчётливая перспектива нового восприятия истории в культуре XXстолетия: история мыслится не только как объективная цепь причин и следствий, но и как субъектно зависимый, непредсказуемый в своих значениях и последствиях диалог человека с миром.

Если Вам нужна помощь с академической работой (курсовая, контрольная, диплом, реферат и т.д.), обратитесь к нашим специалистам. Более 90000 специалистов готовы Вам помочь.
Бесплатные корректировки и доработки. Бесплатная оценка стоимости работы.

Поможем написать работу на аналогичную тему

Получить выполненную работу или консультацию специалиста по вашему учебному проекту
Нужна помощь в написании работы?
Мы - биржа профессиональных авторов (преподавателей и доцентов вузов). Пишем статьи РИНЦ, ВАК, Scopus. Помогаем в публикации. Правки вносим бесплатно.

Похожие рефераты: