Исповедальная поэма Н. А. Некрасова «Уныние» (1874): проблематика, поэтика, история восприятия
Исповедальные мотивы усиливаются в более поздних стихотворениях сборника «Мечты и звуки», которые представляют собой ряд пограничных явлений. Начавшийся в жизни Некрасова кризис всё более затрагивает его поэтическое мировосприятие. Возникает новая проблематика – переживание состояния душевного потрясения, этические проблемы. В стихотворение «Безнадёжность» появляется проблема «грешник с идеей Христа».
Некрасов обращается к своему духовному кризису, своей внутренней расколотости, проблеме «двойного бытия» (40:34). Двойственность внутреннего мира Некрасова становится своеобразной организующей в ряде стихотворений («Смерти», «Песня», Злой дух», «Час молитвы»). У Некрасова возникает новое отношение к поэтической реальности. Мир поэзии – мир несбыточной реальности, который существует только в фантазии, сознании поэта. В творчестве повышается роль нравственного, морального определения и анализа.
Кризис Некрасова постоянно усугублялся, сильно развивались и две его стороны: материальная: жизненные, денежные проблемы, и моральная: кризис внутренних установок, ценностей, противоречие. Жизнь, построенная на идеале, мечтах несла одни страдания. Для выживания необходимо было отречение от этих идеалов, в том числе от самого главного идеала – идеала свободной поэзии, поэзии для души, идеала непродажности таланта: «Я писал из хлеба много дряни, особенно повести мои, даже поздние, очень плохи – просто глупы; возобновления их не желаю». (Некрасов Н. А. Автобиографические записи // 38: 43).
Некоторые стихотворения сборника «Мечты и звуки» обращаются к данному факту. В качестве примера можно использовать стихотворение «Сомнение». В основе этого произведения – саморефлексия. Но уже в этом произведении проявляются отличительные черты некрасовской саморефлекии и некрасовской исповедальности. Вместо предыдущей романтической традиции изображения сугубо абстрактного, «картинного» лирического героя, произносящего выдуманные монологи, и выдуманной ситуации приходит конкретный человек с рефлексирующей мыслью. И часто именно эта рефлексирующая мысль выделяет его из общества и становится причиной его одиночества. Прежние представления обратают личностный выстраданный смысл, становятся основой новой этической программы. Душа человека стремится к особым, духовным потребностям, отходу от проблем внешних, к достижению внутреннего идеала. По мысли Некрасова мучительны не сами жизненные страдания, а мучение порождает отсутствие в жизни идеального.
В исповедально-философских стихах сборника «Мечты и звуки» идеальное и реальное находится в непрерывной схватке. Идеал поддаётся напору действительности, способность его к сопротивлению падает.
Подводя итоги вышесказанного следует отметить, что сборник «Мечты и звуки» не только неоднороден в самых разных смыслах. При определённом подходе к тексту открывается возможность увидеть за внешней пестротой, разнородностью входящих в нее стихотворений некое значимое для поэта содержание, многое «завязавшее» в его судьбе и дальнейшем творчестве. Сборник ранних стихотворений Н А Некрасова отразил и лично, и художественно очень значимый период творческого становления поэта.
«Мечты и звуки» оказались не случайной книгой в творчестве Некрасова, как говорят некоторые исследователи. Исторически ей суждено было стать сокрытым фундаментом дальнейшего развития некрасовской поэзии, в том числе некрасовской исповедальности. Нашедший себе воплощение в раннем сборнике поэта нравственно-гуманистический пафос определил содержательность покаянных мотивов в всём последующем творчестве поэта. В «Мечтах и звуках» определились и ведущие особенности будущего некрасовского лиризма как лиризма концептуально-этического и лиризма исповедального.
Уже на раннем этапе творчества Некрасова прослеживаются основные тенденции творчества такие как: «возмужание таланта» - развитие поэзии от сугубо романтизма к реализму, но с обязательным наличием романтических черт; использование собственного духовного опыта как основы поэзии. Уже в «Мечтах и звуках» выделился особый некрасовский «лирический материал» - материал, основанный на его страданиях, переживаниях.
§ 2. Иронико - аналитический тип некрасовской исповедальности.
Другой важной составляющей, обусловившей формирования исповедального принципа лирики в творчестве Некрасова явился так называемый «иронико-аналитический» тип исповедальности. Иронико-сатирическое начало проходит практически через всё творчество Некрасова. Особенно важным для нашей работы является складывание ироника-аналитическаого типа исповедальности в работах начала 1840-х годов. Примечательной особенностью данных произведений с точки зрения рассматриваемой проблемы является не конкретное повествование об определённых фактах биографии и их анализ, а использование биографических элементов, своего настроения, чувств в повествовании о других людях. Некрасов как бы наполняет жизнь другого человека своими чувствами, переживаниями, проблемами. Так же отличительной чертой является сатирико-ироническая основа стихотворений. Большой ряд стихотворений посвящены теме отрицательных явлений в петербургской жизни, с которыми автор столкнулся после приезда.
К примеру в «Говоруне» - «Записках петербургского жителя» - автор высмеивает царящие в обществе порядки, давая юмористический обзор столичных развлечений:
На днях у экзекутора,
Чтоб скуку разогнать,
Рублишка по полутора
Засели мы играть.
Довольно флегматически
Тянулся преферанс;
Вдруг в зале поэтический
Послышался романс;
(Говорун)
Некрасов анализирует положение дел в Петербурге. Рассказывает об обычном положении дел с сатирической оценкой. В «Говоруне» Некрасов «глумится» над собой, своим образом жизни. Он обращается к «литературной поденщине», своему образу жизни. В творчестве поэта в «Говоруна» впервые сильно проявляется образ беспамятства, бесплодных итогов, смерти:
Мир ближе к сокрушению,
Не пьётся мне друзья:
К могиле ближе я.
(Говорун)
Поэт подчёркивает связь своего произведения с личной автобиографией:
Я вам биографический
Портрет свой напишу…
(Говорун)
Это же подтверждается и прямыми параллелями с личной биографией поэта:
И как родитель мой
С эфира в канцелярию
Столкнул меня клюкой.
(Говорун)
Некрасов сам критически, с издевательством обращается к своей биографии, к своим чувствам. Он «выворачивает наизнанку» себя, свои переживания. В этом можно отметить своеобразное новаторство поэта в области его исповедальности.
Данное явление продолжается в стихотворении 1844 года «Отрывок». Сравнивая это стихотворение со стихотворением «Говорун» можно увидеть, что здесь ещё больше моментов отсылающих нас к биографии поэта:
И порешил в училище
Отправить с рук долой.
(Отрывок)
В этом стихотворении продолжается развитие такого элемента некрасовской исповедальности как использование собственной биографии как лирического материала. Главное в данном стихотворении на наш взгляд является не фактографическое сходство биографии поэта и лирического произведения, а использования внутреннего мира поэта, его чувств в тексте стихотворения. Один из элементов этого явления – общее чувство лирического героя данного произведения и чувство Некрасова 1840-х годов – чувство одиночества:
Немытый, неприглаженный,
Бежал я босиком…
(Отрывок)
В стихотворении «Отрывок» проявляется один из важнейших мотивов исповедального творчества Некрасова – мотив смерти. Именно он на протяжении всего некрасовского творчества будет ведущим для исповеди поэта:
Я помню как шепталися,
Как в церковь гроб несли;
Как с мёртвым целовалися,
Как бросили земли…
(Отрывок)
Подводя итоги параграфа, следует отметить, что с 1843 года в исповедальном творчестве Некрасова появляется новое явление. Поэт обращается к своей собственной биографии как к лирическому материалу. Но обращение это предстаёт как «выворачивание наизнанку» своего внутреннего мира, своих переживаний. Этот факт оставил существенный отпечаток на характер дальнейшего исповедального творчества поэта, в том числе на его последние произведения.
§ 3. Жизненный кризис 1853-1856 годов. Тип «исповедальности бесплодных итогов».
Важным для нашей работы моментом является «биографическо-исповедальный пик» в лирическом творчестве Некрасова 1853-56 годов. Он связан, ожиданием Некрасова смерти вследствие болезни горла. Многие приглашенные врачи предсказывали скорую кончину. На этом основании Некрасова постиг глубокий душевный кризис: «Здоровье Некрасова ухудшалось, и он, как говорится, едва влачил ноги. Лучшие доктора не могли понять его болезни. Кто-то посоветовал обратиться к доктору Шипулинскому, который действительно угадал его болезнь, пользовал очень удачно, но никак не мог возвратить ему потерянного голоса. Надо было наклонить ухо к губам Некрасова, чтобы расслышать его шипящий шепот. (Б. КОЛБАСИН. «Тени старого «Современника» // 38: 185)
Именно с этим и связана резко возросшая продуктивность творчества Некрасова, а так же усиление исповедальных мотивов в творчестве. В этот период появляется установка на подведение итогов жизни, анализ своего места в истории. Эта установка проявляется у Некрасова в нескольких направлениях: социально-политическом, художественно-поэтическом, личном, философском. Приведём несколько примеров проявления авторских установок в различных направлениях. Социально-политические установки явно прослеживаются в известном стихотворении «Поэт и гражданин»:
Пускай ты верен назначенью,
Но легче ль родине твоей,
Где каждый предан поклоненью
Единой личности своей?
(Поэт и гражданин)
Художественно-поэтические установки поэта в рассматриваемое нами время вне сомнения присутствуют в стихотворении «Замолкни муза мести и печали…»:
Замолкни, Муза мести и печали!
Я сон чужой тревожить не хочу,
Довольно мы с тобою проклинали.
Один я умираю — и молчу.
К чему хандрить, оплакивать потери?
Когда б хоть легче было от того!
Мне самому, как скрип тюремной двери,
Противны стоны сердца моего.
(Замолкни, Муза мести и печали!..)
Ситуация близкой кончины влекла поэта к анализу своей роли в жизни, подведению итогов. Созревала потребность, оглянутся на прошлое, оценить что произошло, что правильно, а что неправильно было сделано. Данный период в творчестве Некрасова был, как никогда наполнен исповедальными, итоговыми мотивами. Некрасов обращается к теме памяти, воспоминание прошлого:
Ах, были счастливые годы!
Жил шумно и весело я,
Имел я большие доходы,
Со мной пировали друзья;
Я с ними последним делился,
И не было дружбы нежней,
Но мой кошелек истощился —
И нет моих милых друзей!
(Ах, были счастливые годы!..)
Подводя итоги своей жизни, Некрасов отмечает бесплодность своей жизни. Он сильно грустит по поводу того, как мало ему удалось сделать в этой жизни. В его произведениях всё большее и большее развитие получают мотивы грусти, уныния. В стихах увеличивается количество обращений к тематике человеческого, народного горя, страдания, скорби:
Вот идет солдат. Под мышкою
Детский гроб несет, детинушка.
На глаза его суровые
Слезы выжала кручинушка,
А как было живо дитятко,
То и дело говорилося:
«Чтоб ты лопнуло, проклятое!
Да зачем ты и родилося?»
(Гробок)
Позиция рассказчика – это позиция наблюдателя, фиксатора человеческих страданий. Но он не просто «хроникёр», фиксирующий события. Увиденное страдание вторгается во внутренний мир автора, преломляет его душу, вызывая «поток сознания», размышления о причинах страданий.
С 1853 года Некрасов пишет «Последние элегии» в которых настроение уныния резко усугубляется:
Душа мрачна, мечты мои унылы,
Грядущее рисуется темно.
Привычки, прежде милые, постыли,
И горек дым сигары. Решено!..
(Последние элегии)
Усугубляется и тема разлада с обществом, народом, привычками. Увеличивается количество обращений Некрасова к смерти, мукам. Некрасов в этот период несколько отходит от социальной проблематики, обращаясь к вечности, мирозданию. В его творчестве возникает образ путника – человека «пустившегося в далёкий долгий путь», который устал и не в силах продолжать дорогу. Одна из главных черт «путника» - его одиночество – его не помогают, его не понимают. Лирический герой Некрасова в одиночестве борется с дорогой и «с толпой врагов».
Другая тема Некрасова этого периода, связанная с исповедальностью, – тема отдыха. Лирический герой устал от борьбы, от дороги. Он хочет сойти с пути, передохнуть, подвести определённые итоги своей дороги – чего достиг, чего нет. Но в тоже время он не в силах сойти с дороги, со своего курса, отойти от достижения своей цели:
Переплывал я реки и моря;
Боролся я, один и безоружен,
С толпой врагов; не унывал в беде
И не роптал. Но стал мне отдых нужен —
И не нашел приюта я нигде!
Не раз, упав лицом в сырую землю,
С отчаяньем, голодный, я твердил:
«По силам ли, о боже! труд подъемлю?» —
И снова шел, собрав остаток сил.
(Последние элегии)
Это очень тесно связано с духовным и физическим состоянием самого поэта. Некрасов был поражён болезнью, ему предрекали кончину, но, несмотря на это он не мог отойти со своего литературного пути, бросить творчество:
Вперед, вперед! Но изменили силы —
Очнулся я на рубеже могилы...
(Последние элегии)
Большую роль в творчестве Некрасова рассматриваемого нами периода сыграли стихотворения посвящённые творчеству, поэзии. В стихотворениях данной группы, так же как и в других произведениях этого периода, поэт подводит своеобразные итоги, анализирует свою роль в этом аспекте, размышляет о своих взаимоотношениях с поэзией:
Замолкни, Муза мести и печали!
Я сон чужой тревожить не хочу,
Довольно мы с тобою проклинали.
Один я умираю — и молчу.
К чему хандрить, оплакивать потери?
Когда б хоть легче было от того!
Мне самому, как скрип тюремной двери,
Противны стоны сердца моего.
(Замолкни, Муза мести и печали!..)
В этом произведении сочетаются мотивы творчества с мотивом ожидания смерти и подведения итогов. Оно наполнено чувством безысходности, усталости.
Многие произведения некрасовского творчества 1853-1856 годов внешне затрагивают проблему крестьянского быта. В них описываются унылые картины сельской жизни. Но, рассматривая их в контексте духовного и психологического состояния автора в этот период, можно предположить, что истинное их содержание – это описание внутреннего мира поэта. В нашей работе уже неоднократно поднимался вопрос «вживания» Некрасова в образ других людей и наполнения их внутреннего мира своим психологическим состоянием. В этих произведениях переживания крестьянина-рассказчика соотносятся с внутренним, духовным состоянием Некрасова:
Только не сжата полоска одна...
Грустную думу наводит она.
Кажется, шепчут колосья друг другу:
«Скучно нам слушать осеннюю вьюгу,
Скучно склоняться до самой земли,
Тучные зерна купая в пыли!
Нас, что ни ночь, разоряют станицы
Всякой пролетной прожорливой птицы,
Заяц нас топчет, и буря нас бьет...
Где же наш пахарь? чего еще ждет?
(Несжатая полоса)
Пейзаж русской природы видимый крестьянином – это пейзаж души Некрасова – его состояния уныния и одиночества. Здесь Некрасов, как нам представляется, говорит о «поздней осени» своей жизни, её закате. Он подчёркивает своё одиночество, свою грусть. Эти чувства кроются в образе одинокой несжатой полоски, про которую забыли.
Продолжая подобный подход к анализу этого произведения можно сказать, что Некрасов анализируя свою деятельность, подводит итог о бесплодности, но он не в состоянии понять причину этой бесплодности:
Или мы хуже других уродились?
Или недружно цвели-колосились?
Одновременно с присутствием черт Некрасова в образе «несжатой полосы» он присутствует и в образе «пахаря». Здесь можно проследить прямо биографическое описание портрета больного Некрасова:
Плохо бедняге – не ест и не пьёт,
Червь ему сердце больное сосёт,
Руки, что вывели борозды эти,
Высохли в щепку, повисли как плети…
(Несжатая полоса)
Именно в этот период во время жизненного кризиса Некрасов обращается, как мы видим, к теме крестьянства, народа. Это существенно отличается от обращения «к себе», своему миру в предыдущий рассмотренный нами период. Для поэта «открываются» людские страдания: страдания солдата («Гробок»), страдания крестьянина («Несжатая полоса»). Поэт начинает осознавать, что он не одинок в страданиях. Его страдания не единичны. В контексте этого в тематике творчества Некрасова появляется мотив мести – поэт мстит жизни, он озлён. К примеру, можно снова обратится к его стихотворению «Замолкни, Муза мести и печали!..):
Замолкни, Муза мести и печали!
Я сон чужой тревожить не хочу,
Довольно мы с тобою проклинали.
Один я умираю — и молчу.
(Замолкни, Муза мести и печали!..)
О страданиях Некрасов уже говорит не как о сугубо своём личном. В стихотворениях появляется настроение сочувствия, понимания, всепрощения. Некрасов переживает не только за себя, но и за других:
Он был без сапогов, в дырявом сюртуке;
Лицо являло след недавнего недуга,
Стыда, отчаяния, моленья и испуга…
(Вор)
В период 1853-1856 годов сильно развивается мотив исповеди и покаяния. Помимо уже рассмотренной нами выше такой причины как особое состояние ожидания смерти в период болезни на этот факт повлияло ещё и отношение некоторых современников лично к Некрасову. Именно в этот период Некрасова стали «преследовать» разнообразные сплетни и «истории». Прежде всего, основанием для подобного явления были внешние противоречия между страдальческим пафосом произведений и образом жизни поэта. Многие критиковали Некрасова за то, что он просто-напросто наживается на модном литературном материале. К тому же подобное отношение усугубляли и некоторые личные качества поэта. Его относительная мягкость и снисходительность сочетались с угрюмостью и холодностью. Всё это в совокупности предопределило определенное «общественное мнение», которое весьма пагубно сказалось на внутреннем мире поэта.
Подводя итоги сказанного, следует отметить, что в первой половине 1850-х годов исповедальность в произведениях Некрасова претерпела существенные изменения. В результате жизненного кризиса, связанного с болезнью горла роль данного мотива в творчестве существенно выросла из-за стремления Некрасова «подвести итоги». В данный в творчестве поэта период развивается идея о бесплодности своей деятельности. В данный период Некрасов отказывается от исключительности своего внутреннего мира в поэзии и обращается к проблемам народа. Жизненный кризис перевернул внутренние установки поэта, ему открылась народная, крестьянская драма. Он приходит к выводу о «неединичности» собственных страданий. Поэт начинает говорить о проблеме страданий не как исключительно о своём, а о всеобщем. Эта установка наполняет его поэзию настроениями мести и злобы.
§ 4. Духовный кризис 1862-1867 годов. Тип «покаянной исповедальности и самосуда».
Важной вехой в биографии Некрасова для нашей работы является его духовный кризис 1862-1867 года. В отношении причин этого кризиса следует сказать, что в конце 1850-х годах очень тяжёлое положение постигло «Современник», именно события связанные с журналом прямо или косвенно определили внутреннее состояние Некрасова в этот период. Большую роль в этом глубоком духовном кризисе Некрасова и отношении журнала с властями сыграла так называемая «цензурная буря». Многие консерваторы проявляли интерес к популярному и «крамольному» журналу, поэтому появление в нем трех некрасовских стихотворений очень скоро было замечено. Положение дел ещё усугублялось и внутренними противоречиями внутри коллектива «Современника». Эти противоречия напрямую оказались связаны с деятельностью Чернышевского.
Определённая часть сотрудников журнала, во главе которой стоял Дружинин, не замечала Чернышевского до тех пор, пока он не затронул прямо их интересы — не высказал громко своих взглядов на искусство. 10 мая 1855 года в актовом зале университета он защитил свою диссертацию «Об эстетических отношениях искусства к действительности». Эта новая эстетическая декларация вызвала тревогу и раздражение среди так называемых поклонников «чистого» искусства. Развивая идеи Белинского Чернышевский, стремился поддержать гоголевское направление, подвергавшееся нападкам, восстановить в правах критику, разрушить принципы идеалистической эстетики.
Если единомышленники видели в Некрасове первого поэта своего времени, равного Пушкину, если диалог «Поэт и гражданин» был для них манифестом всей своей поэзии, то Дружинин, например: без церемоний заявил в письме к Тургеневу, что весь; «Поэт и гражданин», за исключением одного отрывка, «не стоит трех копеек серебром, а вреда литературе он сделал на сто рублей» (18 ноября 1856 года). Такое отношение к стихам Некрасова со стороны «эстетической критики» не было секретом для его ближайшего окружения.
Весной 1867 года положение журнала крайне ухудшилось, как по причинам «цензурным», так и экономическим. Ранее Некрасов проводил крайне не экономную для журнала политику щедрого авансирования сотрудников и выдачу ежемесячного (а не «сдельного») жалования. Некрасов предпринял попытку создания в рамках «Современника» артельной системы хозяйствования. Все эти эксперименты основательно подорвали материальную базу журнала. Осознание неизбежного краха «Современника» «угнетало его, повергая в состояние сильнейшей душевной тревоги, и он метался из стороны в сторону в тщетной надежде продлить существование журнала.» (16:298)
Именно попытки сохранить журнал во чтобы то ни стало и повлекли за собой критику Некрасова со стороны его соратников. Некрасов вынужденно идёт на компромисс с недавними заклятыми идейными врагами. Именно этот компромисс и вызовет волну негодования в рядах соратников Некрасова, которые в большинстве своём не понимали истинных причин подобных действий поэта. Обвинения Некрасова в «измене» сыпались на его голову и ранее, к примеру, в связи с публикацией поэмы «Тишина». Эта публикация вызвала толки о том, что поэт отказался от прежних резких обличений. Одна из современниц (М. Ф. Штакеншнейдер) тогда же писала Я. П. Полонскому:
«Тишина» Некрасова подняла бурю. Его упрекают в отступничестве». Герцен писал Тургеневу; «Видел ли ты, что Некрасов обратился в православие?» (19 декабря 1857 года).
Видимо данная мысль была вызвана следующими строками поэмы:
Храм божий на горе мелькнул
И детски чистым чувством веры
Внезапно на душу пахнул…
(Тишина)
Некрасов очень больно переживал все эти события и обвинения в его адрес по поводу примирения с властями и ренегатстве.
Желанием спасти журнал, было вызвано возобновление им старого знакомства с В. П. Боткиным, когда-то, в пятидесятые годы, интимно близким ему приятелем, а теперь заклятым врагом если не его лично, то тех идей, выразителем которых стал «Современник». Боткин в своих письмах Фету (например, в письме от 1 февраля 1866 года) не без злорадства сообщает, что к нему «начал похаживать» Некрасов: «Освобождение от цензуры приносит уже добрые плоды. Два предостережения «Современнику» и «Русскому слову» заставили этих господ одуматься. Некрасов начал похаживать ко мне и протестует против гадких тенденций своего журнала,— я же, пользуясь моим знакомством с членами совета по книгопечатанию, стараюсь поддержать их в их энергии».
(В. П. БОТКИН — А. А. ФЕТУ, 1 февраля 1866 г.) // 38:329)
Идя на подобный компромисс, Некрасов, без сомнения, рассчитывал использовать влияние Боткина в «высших сферах», чтобы смягчить их непримиримо враждебное отношение к «Современнику». Однако расчет этот не оправдался. Скорее наоборот: Боткин в том же письме к Фету с удивительным цинизмом признается, что он старается использовать свое влияние во вред некрасовскому журналу. Вот его подлинные слова: «Я же, пользуясь моим знакомством с членами совета по книгопечатанию, стараюсь поддержать их в их энергии...»
Если у Некрасова создалось убеждение, что понесенные редакцией журнала действительно тяжкие жертвы гарантируют в большей или меньшей степени выполнение плана ликвидации журнала в течение 1866 года, то действительность не замедлила опровергнуть это убеждение. Столь старательно сооружаемые им «щиты и громоотводы», как указывает Н. К. Михайловский в своих «Литературных воспоминаниях», оказались бессильны при «экстраординарной грозе» (35:164). «Экстраординарной» же грозой явилась реакция, вызванная выстрелом Каракозова. Не вдаваясь в характеристику этой реакции, неоднократно привлекавшей к себе внимание исследователей, приведем лишь цитату из воспоминаний Елисеева, представляющую для нас особый интерес, так как она рисует переживания одного из участников редакционного кружка «Современника» в этот период: «Я был арестован и отвезен в крепость, — 28 или 29 апреля. Но самым злополучным! временем было не то, когда меня посадили в крепость, — напротив, по заключении в крепость я значительно успокоился,— а время, проведенное от 4-го апреля до 29-го апреля в тревожном ежедневном, ежечасном ожидании обыска и ареста, которое не давало покоя ни днем, ни ночью. Тот, кто не жил тогда в Петербурге и не принадлежал к литературным кругам или, по крайней мере, не был к ним так или иначе прикосновенен, не может представить той паники, которая здесь происходила. Всякий литератор, не принадлежавший к направлению Каткова, а не принадлежала к этому направлению вся тогдашняя литература, считал себя обреченною жертвою и был уверен, что его тем самым непременно, потому только, что он литератор, арестуют. Так, все были убеждены, что граф Муравьев держится вполне взглядов Каткова и следует его указаниям. Сотрудники «Современника», на который Катков смотрел как на очаг и притон всяких зловредных учений, тем более были уверены в неизбежности такой участи для себя…. Каждый день, и всегда почти утром, приносили известия: сегодня ночью взяли такого-то и такого-то литератора, на другое утро опять взяли таких-то и таких-то…» (Елисеев Г. З. Из воспоминаний. // 37:124)
Эти настроения в какой-то мере охватили и Некрасова. Они, надо думать, и сказались на его образе действий в апреле 1866 года. Он продолжает бороться за журнал. Пятого апреля, на другой день после покушения Каракозова на Александра II, Некрасов посетил нескольких высокопоставленных лиц, в том числе зятя М. Н. Муравьева егермейстера Сергея Шувалова, министра двора Адлерберга, Г. А. Строганова, с целью узнать, чего должен ждать после каракозовского выстрела «Современник», и получил от них весьма неутешительные на этот счет сведения.
Шестого апреля на экстренном заседании Литературного фонда он, вместе с прочими членами его, подписал верноподданнический адрес Александру II. Девятого апреля на торжественном обеде в Английском клубе в честь «спасителя царя» О. И. Комиссарова Некрасов прочел посвященное ему стихотворение.
Шестнадцатого апреля на торжественном обеде в Английском же клубе в честь М. Н. Муравьева Некрасов прочел восхвалявший этого последнего «мадригал»... Этот факт особенно возмутил бывших «союзников» Некрасова. Однако уже накануне этого выступления Некрасов получил от Ф. Толстого записку, в которой тот извещал его, что участь «Современника уже предрешена и все хлопоты Некрасова напрасны.
Двадцать шестого апреля Некрасов выпустил очередную «книжку» (№ 4) «Современника», не только напечатав в ней стихи Комиссарову, но и поместив большую верноподданническую статью Розанова по поводу события 4 апреля. Среди общества растут мнения об «измене» Некрасова своим идеалам. Однако это не так. Этот факт подтверждается тем, что уже вечером 16 апреля, вернувшись из Английского клуба, находясь в шоковом состоянии, Некрасов пишет свое стихотворение:
Ликует враг, молчит в недоуменьи
Вчерашний друг, качая головой,
И вы, и вы отпрянули в смущеньи,
Стоявшие бессменно предо мной
Великие страдальческие тени,
О чьей судьбе так горько я рыдал,
На чьих гробах я преклонял колени
И клятвы мести грозно повторял.
Зато кричат безличные: ликуем!
Спеша в объятья к новому рабу
И пригвождая жирным поцелуем
Несчастного к позорному столбу.
(Ликует враг, молчит в недоуменьи…)
Не менее показателен и другой факт. Вскоре после выхода апрельского номера «Современника» Некрасов не побоялся явиться на квартиру только что арестованного Елисеева.
Вот как описывает этот эпизод Елисеев в своих воспоминаниях: «На другой день после моего ареста Некрасов храбро явился ко мне на квартиру, чтобы осведомиться: что случилось и как. Я говорю храбро потому, что ни один из моих товарищей и вообще никто из сотрудников «Современника» не решился этого сделать. Ибо с того самого момента, как известие о выстреле Каракозова стало известно всему Петербургу, все прикосновенные к литературе тотчас поняли, что как бы ни пошло дело следствия, но литература, по установившемуся у нас обычаю, все-таки первая будет привлечена к ответу, и потому все засели дома, стараясь как можно меньше иметь между собой сообщений, исключая, разумеется, случаев крайней нужды». (Елисеев Г. З. Из воспоминаний // 37:128)
Но как ни велики были жертвы, принесенные Некрасовым в апреле 1866 года, они не достигли своей цели.
Из «Дела особой комиссии под председательством князя П. П. Гагарина (началось 13 мая 1866 года, решено 21