Образ Рима в «Римских сонетах» и культурном контексте поэзии Вячеслава Иванова
Действительность вторгается в вечный город, за мирными и по-своему вечными римскими оливами “грохочет дальнобойная пальба”. Сам Иванов полностью отдаляется от политики, ощущая себя подвластным всем превратностям колеса истории обывателем, желая не быть раздавленным вместе с Римом мертвой силой войны: «За градой олив грохочет / Дальнобойная пальба. / Вся земля воскреснуть хочет; / Силе жизни гробы прочит / Мертвой силы похвальба» (1 февраля).
Риму Иванова одинаково чужды и угрожающи все враждующие стороны:
Вечный город! Снова танки,
Хоть и дружеские ныне,
У дверей твоей святыни,
И на стогнах древних янки
Пьянствуют, и полнит рынки
Клёкт гортанный мусульмане,
И шотландские волынки
Под столпом дудят Траяна.
Волей неба сокровенной
Так, на клич мирской тревоги,
Все ведут в тебя дороги,
Средоточие вселенной! 28 июня
Мучительно сознавать, что Вечный город больше не принадлежит одной лишь вечности; он утратил свою неприкосковенность: его бомбили немцы, а теперь ”на стогнах древних янки”. «Средоточие вселенной», как и во времена великого переселения народов, становится в конце концов просто ареной распрей чуждых варваров. Рим времён войны выглядит городом оскудевшим, разорённым – но в этом разорении единый с другими европейскими городами. («И вот аллеями развалин / Идут в безвестность племена»)
Но сохраняются памятники, искусство. Под разрушенным домом Иванова археологами открывается священная Аппиева дорога, которой поэт посвящает восторженный гимн, забывая про перипетии собственной судьбы. Рим становится для Иванова, как некогда для мечтателя из «Белых ночей» Достоевского, живым, родным, близким существом. Так, он извиняется перед ним, что забыл поздравить его 21 апреля с днем Рожденья в стихах.
Для самого же Иванова на первом месте остается его напряженная внутренняя религиозная и культурная работа: перейдя в католичество, он как бы постоянно доказывает сам себе правильность сделанного выбора, неустанно сравнивая духовное своеобразие двух миров: «В стенах, ограде римской славы, / На Авентине, мой приход - / Базилика игумна Саввы, / Что Освященным Русь зовет..» (8 января). Он тоскует по московским святыням и тополям, но считает мир своего детства уничтоженным: «Густой, пахучий вешний клей / Московских смольных тополей / Я обоняю в снах разлуки / И слышу ласковые звуки / Давно умолкших окрест слов, / Старинный звон колоколов. // Но на родное пепелище / Любить и плакать не приду: / Могил я милых не найду / На перепаханном кладбище». (16 января)
Насколько сложным и раздвоенным было его мироощущение, можно судить уже по этим двум следующим одно за другим четверостишиям, контрастным по отношению к католичеству:
<...> Где бормочут по-латыни,
Как-то верится беспечней,
Чем в скитах родной святыни, -
Простодушней, человечней.
Здесь креста поднять на плечи
Так покорно не умеют
Как пред Богом наши свечи
На востоке пламенеют. (2 февраля)
Цикл заканчивается обращением к художника, дающего возможность в искусстве лучше увидеть и понять действительность. В архаике, сохранившейся в искусстве, Иванов ищет старую истину, необходимую для преобразования и гармонизации современной ему действительности, примирения культур. Вечный город Рим даёт обетование, уже почти достигнутую возможность такого синтеза.
Список литературы
[i] Вспомним хотя бы стихотворение А.С. Хомякова «Мечта», прекрасно известное Иванову:
О, грустно, грустно мне! Ложится тьма густая
На дальнем Западе, стране святых чудес:
Светила прежние бледнеют, догорая,
И звезды лучшие срываются с небес…
[ii] См. ее статью о немецких мотивах в «Римских сонетах» Иванова на данном сайте.
[iii] В Риме время и пространство взаимозаменяемы – вспомним, как в фильме Ф. Феллини “Рим” инженер, копающий тоннель в метро, жалуется, что, сколько ни копай, а до настоящей земли всё равно не докопаешься.