Кому от ума горе?
Видит Бог, совсем не глуп и Павел Афанасьевич Фамусов. Большая часть стихов комедии, ставших афоризмами или присказками, вложена Грибоедовым в уста этого персонажа. Вот только некоторые из них: “А всё Кузнецкий мост, и вечные французы...”, “Друг, нельзя ли для прогулок // Подальше выбрать закоулок?”, “Обычай мой такой: // Подписано, так с плеч долой”, “Что за комиссия, создатель, // Быть взрослой дочери отцом!”, “Читай не так, как пономарь, // А с чувством, с толком, с расстановкой”, “Она не родила, но по расчёту // По моему: должна родить”, “Ну как не порадеть родному человечку!..”, “Дверь отперта для званых и незванных, // Особенно из иностранных”, “К военным людям так и льнут, // А потому, что патриотки”, “Ученье — вот чума, учёность — вот причина...”, “Ах, Боже мой! что станет говорить // Княгиня Марья Алексевна!”
Любопытно, что нашлись люди, открыто признававшиеся в симпатии к Фамусову. Фет писал 20 января 1876 года С.В.Энгельгардт: “Купил себе «Горе от ума» и схожу с ума от этой прелести. Новей и современней вещи я не знаю. Я сам — Фамусов и горжусь этим” 7.
Монолог Фамусова, открывающий II действие комедии, носит пародийно-философский характер. Но приземлённо-бытовой его план не отменяет иного — экзистенциального. Герой как бы прокручивает всё тот же вечный круг жизненных мелочей, смертей, рождений:
Ох, род людской! пришло в забвенье,
Что всякий сам туда же должен лезть,
В тот ларчик, где ни стать, ни сесть.
Фамусов сам с некоторым смущением отмечает метафизический характер своих размышлений и признаётся: “Пофилософствуй — ум вскружится”. В том-то и дело, что его ум (чисто практического свойства) как раз и свидетельствует о том, что не следует предаваться отвлечённым рассуждениям, а надо блюсти свой личный и семейный интерес. Его клановое сознание (“при мне служащие чужие очень редки”) в высшей степени соответствует цельному, неотрефлектированному мирочувствованию, кстати, придающему его жизни видимость (но это весьма убедительная видимость) осмысленности и надёжности. Фамусов не то чтобы закоренелый ретроград, он просто человек традиционных связей, традиционных ценностей, и пока идеалы Максима Петровича будут определять жизнь социума 8, на прочие вещи, с его точки зрения, надо смотреть с опаской, а иные мнения просто не слушать. Вот он и затыкает уши, когда Чацкий начинает витийствовать в его гостиной.
Кстати, с самим Максимом Петровичем не всё столь однозначно. Екатерина II была дамой умной, и вряд ли её можно было соблазнить одним пошлым угодничанием и шутовством. Максим Петрович своими “падениями” на самом деле продемонстрировал понимание правил игры, которую вела императрица с приближёнными 9. Дядюшка Фамусова тонко использовал ситуацию, чтобы войти в свою компанию царицы. Ведь клоуна можно без ущерба для репутации разыгрывать только в своей компании. Иначе наградой будет лишь презрение, а кто же станет приглашать играть с собой в вист человека презренного? Екатерина, по-видимому, ценила именно такое понимание царскосельского двора как своей компании. Конечно, поведение Максима Петровича прежде всего соответствовало ханжеским желаниям императрицы, но следует иметь в виду, что структура любой власти не может существовать без этой специфической системы опознавания свой–чужой. Другое дело, что в разные времена эта система принимает различные формы. В век Александра I она уже иная (вместо “домашнего круга” — утопия союза благородно мыслящих людей). Но Чацкий всего этого не хочет понимать. Его идеалы, его нормы поведения, его цели единственно правильны и достойны 10.
Фамусова Чацкий раздражает, но Павел Афанасьевич вполне добродушен, во всяком случае, старается держать себя в рамках. Молодой человек — сын давнего друга Фамусова — не писал в течение трёх лет и двух слов, а теперь свалился как снег на голову. Есть повод для обиды. Но отец Софьи как ни чём не бывало обнимает незадачливого путешественника: “Здорово, друг, здорово брат, здорово”, — всё время норовит усадить гостя. Подобное, впрочем, достаточно внешнее добродушие проявляется не раз. Выходя от Софьи после утреннего внезапного появления в гостиной, Фамусов пропускает вперёд Молчалина (в комедии специальная ремарка). Делает он это, конечно же, затем, чтобы не оставлять его наедине с дочерью. Но всё же в таком нарушении субординации проглядывает способность к определённой свободе от социальных стереотипов.
Все свои усилия Фамусов направляет на решение одного вопроса: кто же тайный претендент на руку Софьи, с кем она крутит? Его ближайшая цель — выдать дочь за Скалозуба или кого-нибудь столь же “достойного”. Поэтому неизвестный возлюбленный для него помеха. Жизненный опыт, практический ум подсказывают ему, что люди хитры, изворотливы и им нельзя дать себя обмануть. Именно поэтому он так легко обманывается, застав Софью в передней с Чацким. Козни надо расстроить, а в заговоре против Фамусова все, кто признавал Чацкого сумасшедшим, то есть гости, дочь, обвиняющий её в неверности мнимый возлюбленный. “Хоть подеритесь, не поверю”, — говорит он Чацкому. Что же — горе от ума.
Кажется, что из заметных персонажей пьесы остротой ума не блещет лишь Скалозуб. Но это на первый взгляд. Он, конечно, звёзд с неба не хватает, зато хватает кресты (пока, а скоро и до звёзд дойдёт) из рук начальства. Последнее обстоятельство, кстати, восхищает Фамусова, склонного видеть в успешной карьере потенциального жениха Софьи что угодно, только не ограниченность. Не исключено, что Павел Афанасьевич прав. Ведь сама фамилия бравого полковника говорящая. Как ни странно, он оказывается практически двойником Чацкого по части злословия и насмешки. Только если первый издевается от горечи и полноты души, то второй — потому что это модно. Лиза говорит про него: “Шутить и он горазд, ведь нынче кто не шутит!” 11. При всей казарменности острот Скалозуба некоторые из них не лишены претензии на тонкость:
Позвольте раскажу вам весть:
Княгиня Ласова какая-то здесь есть,
Наездница, вдова, но нет примеров,
Чтоб ездило с ней много кавалеров.
На днях расшиблась в пух, —
Жоке не поддержал, считал он, видно, мух.
И без того, как слышно, неуклюжа,
Теперь ребра недостаёт,
Так для поддержки ищет мужа.
Намёк на перелицованную библейскую историю, как ни странно, очень соответствует обличениям Чацкого: “Муж-мальчик, муж-слуга, из жениных пажей — // Высокий идеал московских всех мужей”. Приключилось ли со Скалозубом какое горе от его казарменного ума — мы не знаем. Это осталось за рамками комедии.
Тот, кому, по общему мнению, от ума — горе, безусловно, Чацкий. Однако ум у него весьма специфический, с точки зрения обыденного сознания весьма условный. Более того, по многим параметрам герой с самого начала действия демонстрирует явные признаки безумия. Он спешит в дом Фамусова, к Софье, которую не видел три года. Ей семнадцать лет, значит, когда они расстались, было четырнадцать. Совсем ещё девочка. И вот не видевший этой девочки и практически не писавший ей герой вдруг решил, что влюблён, и бросился вёрст за семьсот в Москву.
Совершенно очевидна полная неспособность Чацкого представить себе психологическое состояние другого человека и как-то учесть это, скорректировав своё поведение. Софья не только не рада его появлению, но явно смущена и раздражена. Во-первых, они лишь минуту назад говорили о нём с Лизой. Во-вторых, приезд Чацкого нарушает её планы. Она злится ещё и потому, что может себе заранее представить насмешливую, уничижительную оценку Чацким её любовного выбора.
Чацкий сразу ожидает от Софьи некой радостной реакции: “Ну поцелуйте же, не ждали? говорите! // Что ж, раде? Нет? В лицо мне посмотрите”. Ему кажется, что его непременно должны были трепетно ожидать. Софья оправдывается, причём весьма комично:
Всегда, не только что теперь, —
Не можете мне сделать вы упрёка.
Кто промелькнёт, отворит дверь,
Проездом, случаем, из чужи, из далёка —
С вопросом я, хоть будь моряк:
Не повстречал ли где в почтовой вас карете?
Именно у моряка и надо спрашивать про встреченного в почтовой карете.
Чацкий начинает восторженно вспоминать прошлое и немедленно требует от Софьи признания: “Не влюблены ли вы?“ Не дав ей толком ответить (она уклоняется от вынужденного признания, что естественно), он начинает витийствовать и не замечает, что эмоционально подавляет Софью. Она просто не успевает за его потоком злословящего красноречия, всё более и более раздражается. Дело, наконец, доходит до прямой колкости. На тираду о смеси двух языков — “французского с нижегородским” — девушка замечает: “Но мудрено из них один скроить, как ваш”. Оправдываясь, герой не находит ничего лучшего, как задеть Молчалина. Следует знаменательная проговорка: “Что я Молчалина глупее?” В том-то и дело, что в данной ситуации — глупее. Тот бы себе подобной оплошности не позволил. В итоге Софья в ярости: “Не человек! змея!”
И вот именно теперь, “подготовив почву”, Чацкий начинает объясняться ей в любви: “И всё-таки я вас без памяти люблю...” Дальше ремарка: “Минутное молчание”. Вот где концентрируется чувство. Но он сам же переносит акцент на слова, всё такие же колкие, и Софья не верит, не замечает его страдания, спрятанного в шутке: “Велите ж мне в огонь — пойду как на обед”. А она подхватит и тоже отделается как бы шуткой: “Да, хорошо — сгорите, если ж нет?” Уже сейчас все ясно: его не любят. Но герой не в состоянии заметить этого совершенно явного обстоятельства, не в состоянии поверить, потому что поверить — лишиться надежды.
Надежды на что? На счастье, разделение? Да, конечно, но не только. Ведь Чацкий и в самом деле самый умный, самый яркий персонаж пьесы, и в том, что восхищение общества, любовь героини достаются не ему, есть что-то, с чем не может примириться душа, что-то такое, что препятствует мировой гармонии. В конце концов, Чацкий не может поверить, что мир столь примитивен и жалок. Выбор его возлюбленной — Молчалин. А это не просто больно, это непостижимо.
Здесь начинается трагедия слепой надежды, трагедия бедного, оглушённого своим взлелеяно-придуманным чувством Чацкого. Ему всё время дают понять, что он лишний, ему почти прямо заявляют, что его не любят, косвенно приводят в пример Молчалина, но именно потому, что ему говорят правду, герой не в состоянии в неё поверить 12. Мешает ум. Ум не приемлет такой глупой, такой примитивной правды.
Настроив против себя своими разговорами любимую девушку, Чацкий принимается за её отца. Во-первых, он почти не отвечает на его расспросы и переводит разговор на Софью Павловну, а Фамусова это раздражает. Во-вторых, едва увидев хозяина дома и не перемолвившись с ним и двумя словами, Чацкий спешит откланяться, объясняя это весьма своеобразно: “Простите; я спешил скорее видеть вас, // Не заезжал домой. Прощайте!..” Это в самом деле похоже на... безумие.
Второе свидание героя с Фамусовым столь же невероятно. Если Чацкий любит Софью и собирается на ней жениться, не худо бы заручиться расположением её отца. Вместо этого, прекрасно зная консервативные взгляды Фамусова, молодой человек начинает проповедовать либеральные идеи, обличает московский быт (то есть в конечном счёте самого Павла Афанасьевича, который — плоть от плоти московского барства), да ещё при Скалозубе, и доводит предполагаемого тестя чуть ли не до исступления. Он до такой степени забывает о цели своего присутствия здесь, что на нетерпеливый вопрос Фамусова относительно намерений жениться на Софье отвечает: “А вам на что?” Можно предугадать реакцию собеседника:
Меня не худо бы спроситься,
Ведь я ей несколько сродни;
По крайней мере искони
Отцом недаром называли.
Чацкий опять ставит себя в ситуацию, когда над ним откровенно издеваются. Он очень умно вслед за невестой настроил против себя её отца.
Лейтмотивом всей комедии является одна оппозиция, постоянно возникающая в разговорах Чацкого с собеседниками. Задает её Фамусов: “Не я один, все так же осуждают...” Этого достаточно, чтобы Чацкий сорвался и произнёс знаменитый обличительный монолог: “А судьи кто?..” Позже на общее мнение будет ссылаться и Молчалин. Общим мнением героя объявят сумасшедшим (сомневающегося Репетилова буквально задавят доводами: “Да как вы! Можно ль против всех!”), а сам Чацкий с горечью воскликнет: “И вот общественное мненье!”
Речь идёт о кардинальной оппозиции личности, пытающейся быть независимой и свободной, автоматическому общему порядку вещей, социуму. В «Горе от ума» нет декабристских идей, точнее, они лежат на периферии интересов автора. Не с правительством, не с властью конфликтует гордый дух, а с бытом. Потому в Москве рты затыкают не полиция, не цензура, а обеды, ужины и танцы. Чацкий видит пошлость, пустоту, мерзость этого быта, подчиняющего человека, высасывающего душу без остатка. И критика его блестяща и умна, и возмущение его благородно. Беда лишь в том, что эта критика, это возмущение находятся словно бы в безвоздушном пространстве идеального. Ведь как бы ни был плох быт, как бы ни сковывал он романтическую душу, его не отменить, равно как не упразднить и социальные связи. Потому вполне законченная и столь благородная романтическая программа Чацкого в рамках реальности выглядит полной глупостью, даже безумием. Его горе — от ума, теоретизирующего ума, игнорирующего жизнь в её противоречивых контрастах, не замечающего, что вокруг многое не так однозначно, как ему представляется: например, что Софья вполне может любить Молчалина, что тот не столь уж глуп, что Фамусов тоже по-своему прав и в некоторых аспектах отношения к жизни почти союзник Чацкого (в частности, они оба весьма негативно настроены по отношению к офранцуживанию русского общества).
Строя идеальный космос “благородных понятий”, Чацкий убеждён, что он разделяется всеми. Поэтому, слушая, как Софья хвалит Молчалина, он начинает подозревать её в лукавстве: “Целый день играет! // Молчит, когда его бранят! (В сторону) // Она его не уважает”. Но это лишь его смысловой космос, его шкала достоинств и пороков, которую Софья вовсе не разделяет. Тем более не разделяют её гости Фамусова, для которых возмущённые обличения Чацкого даже не оскорбительны. Они — просто бред неврастеника.
Ум, построивший под себя идеальную систему представлений, действительно, оборачивается горем для его обладателя. Поскольку жизнь протекает в реальности, он неизбежно должен прийти в столкновение с действительным положением вещей. Точно так же как кичащийся своей интеллектуальной остротой и глубиной Чацкий приходит в столкновение с ничем не сообразным с его точки зрения выбором Софьи. До самой трагической развязки герой при всём своём уме не способен разглядеть смысл и причину этого выбора. Почему Молчалин, а не он? И кто такой Молчалин?
Чтобы сразу увидеть, что Софья любит не его, а безропотного, “бесталанного”, бессловесного (сплошные бес-ы) Молчалина, не нужно было особой смекалки. Нужно было совсем немного смирения и внимания, не поглощаемого блестящими рассуждениями возмущённого ума.
Катастрофа Чацкого среди больших и малых катастроф, происходящих со всеми героями этой комедии, самая глубокая, самая безнадёжная. Ведь ему,