“Борис Годунов” в свете классической теории драмы
Как царь Иван (не к ночи будь помянут).
Что из того, что явных казней нет,
Что на колу кровавом всенародно
Мы не поём канонов Иисусу,
Что нас не жгут на площади, а царь
Своим жезлом не подгребает углей?
Гаврила Пушкин имеет в виду казнь Михаила Воротынского, 60-летнего старика, героя-воеводы.
О царе Иоанне вспоминает в разговоре с Григорием Отрепьевым и летописец Пимен:
Царь Иоанн искал успокоенья
В подобии монашеских трудов.
Его дворец, любимцев гордых полный,
Монастыря вид новый принимал:
Кромешники в тафьях и власяницах
Послушными являлись чернецами,
А грозный царь игуменом смиренным.
Я видел здесь — вот в этой самой келье
<...>
...здесь видел я царя,
Усталого от гневных дум и казней.
Задумчив, тих сидел меж нами Грозный,
Мы перед ним недвижимо стояли,
И тихо он беседу с нами вёл.
“Отцы мои, желанный миг придёт,
Предстану здесь, алкающий спасенья.
Ты, Никодим, ты, Сергий, ты, Кирилл,
Вы все — обет примите мой духовный:
Прииду к вам, преступник окаянный,
И схиму здесь честную восприму,
К стопам твоим, святый отец, припадши”.
Так говорил державный государь,
И сладко речь из уст его лилася,
И плакал он. А мы в слезах молились.
“Таким образом, — заключает Державина, — Пушкин уловил две основные черты грозного царя: его жестокость и в то же время любовь к игре, переодеванию, попытку подражать монашеской жизни”. (Попутно заметим, что монолог царя Иоанна в передаче старца Пимена — образец блестящей премизансцены.)
Дополним образ внесценического персонажа, каким в трагедии Пушкина оказался Иоанн Грозный. Прежде всего заметим, что Грозный, прямо или косвенно, упомянут в трагедии четырнадцать раз. Рассмотрим все эти упоминания.
В первой же сцене “Кремлёвские палаты” в речи Шуйского, иронической и возмущённой одновременно, мелькнёт “призрак” Грозного. Имя его произнесено не будет, но “призрак”, “тень” уже скользнёт:
Какая честь для нас, для всей Руси!
Вчерашний раб, татарин, зять Малюты,
Зять палача и сам в душе палач,
Возьмёт венец и бармы Мономаха...
Здесь знаково не только имя Малюты, но и венец и бармы Мономаха, ибо именно Грозный искал царства, а не только великого княжения, и, принимая венец в 1547 году, официально достигает его в утвердительной грамоте цареградского патриарха в 1561 году. То есть “венец и бармы Мономаха” прямо отсылают нас к царю Иоанну Грозному. Борис его прямой наследник, и Пушкин подчёркивает это словами самого Годунова в четвёртой сцене трагедии (тоже “Кремлёвские палаты”), где даётся новая характеристика:
Вы видели, что я приемлю власть
Великую со страхом и смиреньем.
<...>
Наследую могущим Иоаннам!
Наследую и ангелу-царю!
Святость и ангелоподобность царя Феодора противопоставлена в этих обещаниях могуществу Иоаннов, ещё памятных народу, — Калиты и Грозного.
Развёрнутое воспоминание летописца уже приводилось выше. В этих воспоминаниях, как в строках летописи, дана как бы объективная точка зрения; всему воздаётся должное. Здесь
Своих царей великих поминают
За их труды, за славу, за добро –
А за грехи, за тёмные деянья
Спасителя смиренно умоляют.
Григорий Отрепьев, ещё не ставший Лжедмитрием, в своём первом же монологе перечисляет:
Я угадать хотел, о чём он пишет?
О тёмном ли владычестве татар?
О казнях ли свирепых Иоанна?
О бурном ли новогородском вече?
Все три вопроса напоминают нам Грозного: один — впрямую, а два — косвенно. Победа Грозного над Казанью — последнее деяние, опрокинувшее “тёмное владычество татар”, широко известна и расправа Грозного в Новгороде.
Почти та же топонимика повторяется в сцене Бориса с детьми. На вопрос отца: “А ты, мой сын, чем занят? Это что?” — царевич Феодор отвечает:
Чертёж земли московской; наше царство
Из края в край. Вот видишь: тут Москва.
Тут Новгород, тут Астрахань.
Вот море...
А казни Грозного будут упомянуты ещё и ещё. И позже сам царь Борис в сцене почти допроса Василия Шуйского открыто угрожает:
Клянусь — тебя постигнет злая казнь:
Такая казнь, что царь Иван Васильич
От ужаса во гробе содрогнётся.
В сцене “Москва. Дом Шуйского”, которая предшествует сцене допроса, с вестью, которая буквально “воскрешает” род Рюриковичей, появляется Афанасий Михайлович Пушкин:
Странную племянник пишет новость.
Сын Грозного... постой.
(Идёт к дверям и осматривает.)
Державный отрок...
<...>
Димитрий жив.
И далее:
Кто б ни был он, спасённый ли царевич,
Иль некий дух во образе его,
Иль смелый плут, бесстыдный самозванец,
Но только там Димитрий появился.
Именно в этой сцене правление Бориса сравнивается с правлением Иоанна (это сравнение как раз упоминает О.А.Державина). И сравнение, хотя оно и субъективно, как мы помним, не в пользу царя Бориса. Начиная со слов “он правит нами, как царь Иван” до решительного заключения:
Не властны мы в поместиях своих.
Не смей согнать ленивца! Рад не рад,
Корми его; не смей переманить
Работника! — Не то, в Приказ холопий.
Ну, слыхано ль хоть при царе Иване
Такое зло?..
Окончательно же “воскресение” духа Грозного происходит в сцене “Ночь. Сад. Фонтан”, когда оскорблённый Самозванец восклицает:
Тень Грозного меня усыновила,
Димитрием из гроба нарекла...
Но и до этого появления “тени Грозного”, выпрашивая у Марины Мнишек признание в любви, Самозванец уж призывает эту “тень”:
Скажи <...>
Когда б я был не Иоаннов сын,
<...> тогда б любила ль ты меня?..
В следующей сцене “Граница Литовская”, которая, напомним, в то время на иных участках проходила чуть ли не под Звенигородом, является не только Самозванец, усыновлённый “тенью Грозного”, но реальный сын известного противника Грозного — князя Курбского. Переписка ИоаннаIV со своим оппозиционером является одним из выдающихся памятников русской публицистики. Следовательно, перед нами опять прямой отсыл к образу грозного царя с напоминанием об иных его свойствах и деяниях.
Самозванец
Сын Курбского, воспитанный в изгнанье,
Забыв отцом снесённые обиды,
Его вину за гробом искупив,
Ты кровь излить за сына Иоанна,
Ты возвратить законного царя
Готовишься отечеству... ты прав...
Борис Годунов, начавший царствование с того, что
...думал свой народ
В довольствии, во славе успокоить,
Щедротами любовь его снискать,
приходит к выводу:
Лишь строгостью мы можем неусыпной
Сдержать народ. Так думал Иоанн
(ИванIII. — С.М.),
Смиритель бурь, разумный самодержец,
Так думал и его свирепый внук
(ИванIV. — С.М.).
И в завершение этой сцены, когда царь Борис перед смертью наставляет сына, в своём завещании-поучении он признаётся и советует:
...Я ныне должен был
Восстановить опалы, казни — можешь
Их отменить; тебя благословят,
Как твоего благословляли дядю,
Когда престол он Грозного приял.
Упоминания об Иване Грозном в трагедии постепенно как бы сходят на нет. Так, в этом же поучении-завещании Годунов убеждает сына: “Храни, храни святую чистоту // Невинности и гордую стыдливость”. И дальше косвенная характеристика Грозного, восходящая во многом к “Истории...” Карамзина и летописным свидетельствам:
Кто чувствами в порочных наслажденьях
В младые дни привыкнул утопать,
Тот, возмужав, угрюм и кровожаден,
И ум его безвременно темнеет.
Но вот к власти приходит Самозванец. Гаврила Пушкин, объявляя “московским гражданам” с Лобного места, что “Димитрий к вам идёт с любовью, с миром”, что он “вас жаловать намерен”, вопрошает:
Вы ль станете упрямиться безумно
И милостей кичливо убегать?
И как бы невзначай (поэт делает это с помощью омофона) добавляет почти угрожающе:
Но он идёт на царственный престол
Своих отцов — в сопровожденье грозном.
После этих увещеваний и прикрытых угроз народ сам бросается “вязать Борисова щенка”: “Да гибнет род Бориса Годунова!” С приходом Лжедмитрия казни вспыхнут с новой силой, и заключительная сцена, как мы уже указывали, завершится как в античной трагедии — казнью вдовы и сына Годунова за сценой. В отличие от античного хора пушкинский народ “молчит в ужасе”, “безмолвствует”. Поистине в сопровождении Грозного явился Самозванец.
И ещё одна параллель с античностью. Эдип-царь думал, что, разгадав загадки, он ускользнёт от Сфинкса-рока, но был настигнут им, так же настигла Годунова и “тень Грозного”.
В заключение повторим, что, обогащённый знанием поэтики Шекспира, тяготевший к ней, Пушкин великолепно использовал весь арсенал античной техники драмы.