Л. Добычин: "Савкина"
Хотя греческое слово 'скенэ' - говорит П. О. Морозов в "Истории драматической литературы и театра", - и обратилось впоследствии в 'сцену', но 'скенэ' никогда не была сценой в нашем смысле слова, т. е. подмостками или пространством перед декорацией; она сама была декорацией, стеной, и действие происходило не на скенэ, а перед нею, в той части орхестры, которая носила название 'проскенион'" "Грубо сколоченная сцена в виде стола, - замечает Г. К. Лукомский, - часто изображаемая на некоторых южно-итальянских вазах, указывает на пережиток этого примитива (Евреинов 1924, с. 83)
подмостки для "козла отпущения" и его проводника (выбираемого накануне) устраивали в азаре в виде двойной эстрады, что изолировало их от народа и в чем позволительно видеть зарождение театральной "рампы". (Евреинов 1924, 42.)
В контексте исследуемого в книге Н. Евреинова древнееврейского обряда козлоудаления узнаваемо-заштатно-советское "за сараями" означает "землю отрезанную" (в Синодальном переводе - "землю непроходимую", 1924, с. 42), куда должен быть удален козел, на которого символически возлагается жрецом "грех народа против его бога" (там же, с. 115).
Метод Добычина - "глядеть на действие "чужими" глазами - на этот раз глазами героя, ставшего бесконечно близким" (Эйзенштейн 1968, с. 469). В анализируемой новелле героем, "в чьем глазу расположен зритель" (там же, с. 475) становится Нюшенька Савкина. Описанные "нарушения" смысловых, культурных, конфессиональных, личностных и пространственных "границ", границ жизни, искусства и политики, метафорически соотносятся с возникающей специфически-андрогинной телесностью добычинской прозы, нарушающей, кажется, привычные границы не только между мужским и женским, но и между автором и персонажем, на языке Евреинова - "оригиналом" и "портретистом". Одна из ипостасей существа Евреинова (портрет работы Бобышева) описана самим философом так: " Евреинов ли тот женственный, церковно-дразнящий homosехualist, который, в наготе своей, любуется на странный цветок и кокетничает со зрителем, распущенно пользуясь сумеречным освещением ?" (Евреинов 1922b; цит. по Почепцов 1998, с. 100.) Далее Евреинов интерпретирует портрет как результат метафорического coitus'a отца-оригинала и матери-портретиста:
1) портрет с меня, в качестве такового, должен походить на меня; или это не мой портрет, не мое изображение, а кого-то другого, и 2) портрет с меня является, на поверку, автопортретом художника, что в природе искусства и что непреодолимо в последнем, поскольку это искусство, а не простая копия, декалькомания, фотография, гипсовая маска. " (Евреинов 1922b, цит. по Почепцов 1998, с. 101.).
Это - важный комментарий к новелле "Портрет", давшей название одноименному сборнику 1931 года. Портретируя переживаемое изнутри душевно-телесное единство Савкиной - представительницы "нашей святой молодежи", как назовет позже О. Мандельштам этот новый социальный тип - Добычин всматривается в получившийся "портрет" как в автопротрет или отражение в зеркале. Глубоко чуждое и враждебное переживается как родное, ставшее "бесконечно близким"; автор ведет репортаж ("внятное повествование", по о. П. Флоренскому) об окружающем героиню мире из самых глубин савкинской телесности. Ссылаясь на розановских "бородатых Венер древности", Н. Евреинов пишет о "языческом обряде, при котором мужчины выступали в женских одеждах", посвященном богу-гермафродиту, "сходному чертами с Дионисом" (1924, с. 89). Именно таким является - впервые в рассказе - беззаботнай Коля Евреинов: "Покусывая семечки, пришел Коля Евреинов. Воротник его короткой белой с голубым рубашки был расстегнут, черные суконные штаны от колен расширялись и внизу были как юбки. "
Кроме общих для русского авангарда философских источников добычинского письма - махистского принципа экономии и предшествовавшего ему потебнианского сгущения смысла (Горячева 2000), актуальны евреиновские философско-эстетические декларации и штудии по истории театра наряду с бергсонианской концепцией памяти и тела:
Бергсон предложил представить себе память в виде перевернутого конуса, вершина которого опрокинута вниз и касается плоскости настоящего только острием конуса. В этой точке настоящего сосредоточено ощущуение нашего тела: " Но это совершенно особый образ, устойчивый посреди других образов и называемый мной моим телом, составляет в каждый момент времени, как мы говорим, поперечный срез всеобщего становления. Это, таким образом, место, через которое проходят полученные и отправленные вовне движения, это связка между вещами, действующими на меня, и вещами, на которые я воздействую, - одним словом, место расположения сенсомоторных явлений. " Память сжимается в этом острие конуса (в моем чувстве тела) до точки, в которой сосредоточивается вся совокупность накопленных за жизнь впечатлений. Но если у основания конуса они находятся, так сказать, в "развернутом" состоянии, то у острия они сконцентрированы до полной неопознаваемости. (Ямпольский 1998, с. 167).
Подобно тому, как монодрама, согласно Спенсеру Голубу, предполагает два слоя референции (самая древняя ритуальная форма драмы и ее описание в "Рождении трагедии" Ницше [Галоци-Комьяти 1989, с. 401]), от "острия" добычинской новеллы, погруженной в мелочи советского быта, - через книги Евреинова о происхождении драмы - идут токи к самому "основанию" конуса, к многотысячелетнему опыту богов и народов Вавилона, Израиля, Греции. Чтобы читатель ощутил биение этих токов, необходимы процедуры, характерные для образа действия жреца, поэта и грамматика:
Он расчленяет, разъединяет первоначальное единство (т. е. текст, ср. жертву), устанавливает природу разъятых частей через формирование системы отождествлений , синтезирует новое единство, уже артикулированное, осознанное и выраженное в слове. (Топоров 1998, с. 31.)
Писатель выступает не как "проводник атеизма", но как тончайший художник и археолог культуры, исследующий причины духовной катастрофы советских двадцатых; художник глубоко пристрастный, ибо он прогружен в самые недра изображаемой действительности и, творя художественный текст, погружается в нее еще глубже. Если Мандельштам в "Египетской марке" просит у Господа "силы отличить себя от" Парнока - воля Добычина направлена на то, чтобы не отличить себя - пишущего новеллы "из современной жизни" - от героини, переписывающей в канцелярии о поднесении знамени. Но это - смирение, которое паче гордости. В основе метода лежит глубоко индивидуальное - если не болезненно-интимное - "присвоение" евреиновской концепции искусства, при полном осознании опасности сокрытого в ней этического релятивизма, в чем-то глубоко созвучного новой "советской" эпохе, в одеждах безмятежной младенческой невинности творящей беспрецедентное в истории зло. Филигранная "бедность" стиля в прозе Добычина словно бы противостоит головокружительной риторике Евреинова (Пьеро перед лицом Арлекина), являя, если позволительно вспомнить "Серую тетрадь" А. И. Введенского, "Печальные Останки Событий" 10 , сквозь которые сущность, подобно фотоизображению, проявляется как "непроявляемое, сущность раны, подверженная не преобразованию, а всего лишь повторению с маниакальной настойчивостью (повторяющейся в форме разглядывания)" (Барт 1997, с. 77). Фамилии, вынесенные в заглавия новелл - "Савкина", "Ерыгин", "Конопатчикова" - следует помыслить не только как имена литературных персонажей, но как условные обозначения провоцирующих Бытие экспериментов, которые писатель предпринимает над собственными естеством, сознанием и словом. Драма бесплодия и трагическая метафора литературного труда воплощаются в инверсии пола (Жолковский & Ямпольский 1994, с. 186), травестии автора/героини 11 . В результате в прозе Добычина читатель сталкивается с таким высказыванием о мире и человеке, которое способно вызвать в памяти слова Иосифа Бродского об Уистане Одене:
Ни врач, ни ангел, ни тем более возлюбленный или родственник не скажут вам этого в момент вашего полного поражения: только сиделка или поэт, по опыту, а также из любви. (Бродский 2000, с. 153.)
Список литературы
Базылев & Нерознак 2001: Базылев, В. Н., Нерознак, В. П. Традиция, мерцающая в толще истории [В:] Сумерки лингвистики. Из истории отечественного языкознания. Антология. М., 2001, 3-20.
Барт 1997: Барт, Р. Camera lucida. М., 1997.
Богомолов 2000 - Богомолов, Н. А. Русская литература начала ХХ века и оккультизм: Исследования и материалы. М., 2000.
Бродский 2000: Бродский, И. Поклониться тени: Эссе. СПб, 2000.
Бушуева 1986: Бушуева, С. К. Моисси. Л., 1986.
Галоци-Комьяти 1989: Галоци-Комьяти, К. "Рыцарь театральности": Влияние Ницше на эстетическое кредо Н. Н. Евреинова [В:] Studia Slavica Hungarensia, 35/3-4, 393-402.
Герасимова 1993: Герасимова, А. Младенец кашку составляет: (Иронический инфантилизм раннего Заболоцкого) [В:] "Scribantur haec...": Проблема автора и авторства в истории культуры: Материалы научной конференции (Москва, 12-15 мая 1993 г.). М., 1993. С. 75-78
Добычин 1999: Добычин, Л. Полное собрание сочинений и писем. Санкт-Петербург, 1999.
Гоголь 2001: Гоголь, Н. В. Размышления о Божественной Литургии [В:] Гоголь, Н. В. Духовная проза. М., 2001, 271-322.
Горячева 2000: Горячева, Т. В. К понятию экономии творчества [В:] Русский авангард 1910-1920-х годов в европейском контексте, М., 2000, 263-275.
Евреинов 1909 - Евреинов, Н. Введение в Монодраму: Реферат, прочитанный в Москве в Лит. -Худ. Кружке 16 декабря 1908 г., в С. -Петербурге в Театральном Клубе 21 февраля и в Драматическом театре В. Ф. Коммиссаржевской, 4 марта 1909 г. СПб, 1909.
Евреинов 1921: Евреинов, Н. Происхождение драмы. Первобытная трагедия и роль козла в ее истории и возникновении: Фольклористический очерк. Петербург, 1921.
Евреинов 1922a: Евреинов, Н. Первобытная драма германцев (о роли козла в пра-истории театра германо-скандинавских народов). Изд-во "Полярная звезда", Петроград, 1922.
Евреинов 1922b: Евреинов Н. Н. Оригинал о портретистах (К проблеме субъективизма в искусстве). М., 1922.
Евреинов 1924: Евреинов, Н. Азазел и Дионис. О происхождении сцены в связи с зачатками драмы у семитов. Л., 1924.
Евреинов 1998: Евреинов, Н. В школе остроумия: Воспоминания о театре "Кривое зеркало" М., 1998.
Евреинов б/г: Евреинов, Н. Н. Pro scena sua: Режиссура. Лицедеи. Последние проблемы театра. СПб, б/г.
Жолковский & Ямпольский 1994 - Жолковский, А., Ямпольский, М. Бабель/Babel. М., 1994.
Иванов 1994: Иванов, Вяч. Дионис и прадионисийство. СПб, 1994.
Ильф & Петров 1992: Ильф, И., Петров, Е. Двенадцать стульев. Золотой телёнок. Барнаул, 1992.
Каргашин 1996 - Каргашин, И. А. Антиутопия Леонида Добычина: Поэтика рассказов [В:] Русская речь, 1996, № 5, 18- 23.
Квятковский 1998: Квятковский, А. П. Школьный поэтический словарь, М., 1998.
Мекш 1996: Мекш, Э. Историко-культурный ареал рассказаЛ. Добычина "Портрет" [В:] Писатель Леонид Добычин: Воспоминания. Статьи. Письма. Санкт-Петербург, 1996, 273-274.
Набоков 1990: Набоков, В. В. Собрание сочинений: В 4-х томах. Т. 2., М., 1990.
Новикова 1996: Новикова, М. Портрет в рассказах Добычина [В:] Писатель Леонид Добычин: Воспоминания. Статьи. Письма. Санкт-Петербург, 1996, 249-254.
Почепцов 1998: Почепцов, Г. История русской семиотики: До и после 1917 года. М., 1998.
Сендерович & Шварц 2001: Сендерович, С., Шварц, Е. Набоковский парадокс о еврее [В:] Петербургский сборник. Вып. 3: Парадоксы русской литературы. СПб, 2001, 299-317.
Томашевский 1993: Томашевский, А. Николай Евреинов - регрессивная метаморфоза авангардистской персоны в контексте эмиграции [В:] Руссий авангард в кругу европейской культуры: Международная конференция. Москва, 4-7 января 1993. Тезисы и материалы. М., 1993, 188-189.
Топоров 1998: Топоров, В. Н. Об "эктропическом" пространстве поэзии (поэт и текст в их единстве) [В:] От мифа к литературе: Сб. в честь 75-летия Е. М. Мелетинского. М., 1998, 25-42.
Тэрнер 1983: Тэрнер, В. Символ и ритуал. М., 1983.
Фасмер 1987: Фасмер, М. Этимологический словарь русского языка: В 4-х томах. Т. III, М., 1987.
Федоров 1984: Федоров, В. В. О природе поэтической реальности. М., 1984.
Харлап 1985: Харлап, М. Г. О понятиях "ритм" и "метр" [В:] Русское стихосложение: Традиции и проблемы развития. М., 1985, 11-29.
Цивьян 1991: Цивьян Ю. Г. Историческая рецепция кино: Кинематограф в России 1896-1930. Рига, 1991.
Шиндин 1996: Шиндин, С. О повести Л. Добычина "Город Эн" [В:] Писатель Леонид Добычин: Воспоминания. Статьи. Письма. Санкт-Петербург, 1996, 187-191.
Эйдинова 1996: Эйдинова, В. О стиле Леонида Добычина [В:] Писатель Леонид Добычин: Воспоминания. Статьи. Письма. Санкт-Петербург, 1996, 101-116.
Эйзенштейн 1968: Эйзенштейн, С. Избранные произведения: В 6-и томах. Т. III, М., 1968.
Ямпольский 1998: Ямпольский, М. Беспамятство как исток (Читая Хармса). М., 1998.
Примечания
1 Как явствует из комментария к "Лидии", "рассказ назван по имени писательницы Лидии Сейфуллиной (1889 - 1954), о которой он [Добычин - И.Л.] неоднократно отзывался весьма иронически" (Добычин 1999, с. 463).
2 Из письма К. И. Чуковскому 1924 года: "Рассказ я вышлю 12 января - он будет готов скорей, чем я думал. Только, он будет не длинный, а опять в четырех главах, как и прежние. Должно быть, мне не уйти от "четырех глав". (Добычин 1999, с. 251.)
3 Жертвенная роль Марьи Ивановны актуализирует коллизию, о которой напоминает М. Ямпольский: "Известно, что сердце Христово осмысливалось в католической традиции как чрево, в которое Христос приемлет души. Души часто изображались в виде зародыша, помещенного в сердце Христа, которое все больше принимало символическую форму матки. Известны изображения сердца-матки, распятого на кресте. Таким образом, сердце Христово превращается в подобие собственной матери, девы Марии, а сам он (в виде зародыша-младенца) оказывается как бы внутри собственного сердца. При этом рана на сердце Христа превращается в некое подобие влагалища, из которого как бы происходит 'размножение ипостасности'". (1998, с. 251.) Отсюда и неоднократные упоминания роз (Rosa Rosarium - одно из имен девы Марии [Ямпольский 1998, с. 231]): в контексте воспоминаний о католической родине Олимпии Кукель, в начале последней главки, где растрепанная Савкина валяется в траве и бьет комаров (кровососущих насекомых), срывает и нюхает маленькую розу (со-противопоставленную маленькой шляпе в руках приснившегося ей в начале предшествующей главки христоподобного "кавалера", гуляющего между могилами); наконец, роза мультиплицируется, обесценивается и обессмысливается в реплике Павлушеньки, прямо предшествующей вопросу о газете со статьей про Бабкину. В книге Вяч. Иванова упоминается об архаическом происхождении Анфестерий - праздника весенних цветов, Диониса и душ - которым "под именем Розалий - празднества роз - суждено было надолго пережить языческую Элладу" (Иванов 1994, с. 176). Сквозь конфессиональные различия в мотивных сцеплениях добычинской новеллы просвечивает архаический субстрат, более напоминающий санскритское йони - символический образ женских гениталий, означающий женское начало миротворения и божественную производительную силу. В русском просторечии сходный образ часто персонифицируется как раз как Марь-Иванна; этот "табуированный" смысл актуализируется в сочетании "желтый атлас Марьи-Иванниной шляпы". Ср., например, в стихотворении Сергея Гандлевского "близнецами считал а когда разузнал у соседки" (1999). Мифологические индусские йони и лингам как символы мировых первоначал актуальны в поэтическом мире Михаила Кузмина (Богомолов 2000, с. 160-172); не следует забывать, что рукопись своего первого прозаического сборника "Вечера и старухи" (1923-1924) Добычин послал 30 мая 1924 года на отзыв именно Кузмину (Добычин 1998, 325, 532).
4 Добычин писал Чуковскому 4 апреля 1925 года: "Я спрашивал Вашего позволения адресовать Вам свой новый рассказ. Он будет готов в срок, который я ему поставил,