Поэтическая молитва в творчестве Пушкина
1) Аспекты жанрового содержания:
тематика;
проблематика;
интенсивность воспроизведения художественного мира;
эстетический пафос.
2) Аспекты формы текста (“носители жанра”):
1- субъектная организация художественного мира;
2- пространственно-временная;
3- ассоциативный фон;
интонационно-речевая организация.
1) Парафрастическая обусловленность темы в духовной оде, как известно, не являлась препятствием для проявления личностного начала14. В пушкинском стихотворении этот тематический момент выполняет особую функциональную нагрузку.15 “Высокий одический жанр приближается к форме лирического самовыражения.”16 Это определяет специфику проблематики: исповедальное слово о покаянном духовном опыте17. Интенсивность охвата действительности художественным миром стихотворения можно охарактеризовать трояко: -1- одическая линия текста показывает лирического героя в его отношениях с Богом, элегическая же –2- раскрывает эти отношения “изнутри”18, причем –3- нарастание исповедальных интонаций до кульминационного их разрешения в самом тексте молитвы позволяет вновь говорить о психологической, “интимной” лирике19. Стилевая архаика (лексическая) дает первое ощущение панегиристического пафоса оды, затем, однако, плавно переходящего в медитативное настроение элегии, которое завершается прямым словом автора - героя, углубившегося в рефлексию и Богообщение. Почти на каждом содержательном уровне наблюдается трехступенчатая градация в динамике смысловых моментов, что дает возможность согласиться с Г.П. Макогоненко в определении композиции стихотворения как трехчастной.20.
Это обстоятельство определяет и особенности субъектной организации, которая также композиционно логична и основывается на движении от мира объективного через сознание субъекта к специфическому субъектно-объектому единству: молитвенный текст представляет собой такое соединение голоса субъектно-лирического высказывания и голоса Церкви, при котором возникает качественно новое их взаимодействие, а именно - слияние и отождествление. “Объектное” начало выстраивается предельно, последовательно и рационально: в двух однородных придаточных предложениях цели указывается две возможные функции молитвенного делания21. Это соответствует такой риторической особенности А.С. Пушкина, как “принцип исчерпывающего делания”22, что позволяет исследователям говорить о возможности феномена пушкинского “критического классицизма”.23. Вообще “высоким” лирическим жанрам - оде и элегии - композиционная четкость и упорядочность не свойственна (в одном случае единство достигается, например, панегирическим пафосом, а в другом - “всепроникающей эмоцией уныния”),24 но специфика жанровых изменений текста такого типа у А.С. Пушкина замечается как раз в определенной сюжетно-композиционной организации, как показывает Т.Г. Мальчукова.25. В данном же случае пушкинская поэтика “высоких” жанров, стремящихся к традиционному для них максимальному обобщению26, тяготеет к конкретизации ситуации и выражению внутреннего мира субъекта. Именно это и отличает психологическую лирику от “высоких” видов поэзии. По-разному построена временная организация трех частей стихотворения: если в 1-4 строках элегическое “перфектное”27 прошедшее время вызывает ощущение крепкой временной спаянности бытия, то далее во 2 части настоящее абстрактное глагольное время формирует образ надмирного вечного литургического времени, переживаемого героем-автором всегда неизменно “неведомым”, новым. Воспоминание о нем в третьей части стихотворения (которое, как и любое воспоминание, субъективирует объект, максимально сближает предмет и субъект, его воспринявшим) вообще теряет временные характеристики, усиливая глагольными повелительного наклонения и без того ирреальную и субъектную модальность художественного текста28, таким образом, возникает “мистерийное” время, характерное для духовной поэзии А.С. Пушкина29, стремящейся к синтезу “высоких” жанров30, но в данном случае сильны моменты личного подтекста (на что неоднократно указывалось историками литературы31), конкретизации (психологической) исповедальности и покаянного слова, произносимого непосредственно (и превращается в сиюминутный момент текущей жизни, отражающемся во внутреннем монологе). Такого рода временные переходы в художественном мире стихотворения связано с его элегической стороной32, которая во многом организует и ассоциативный фон текста: элегическое начало выступает носителем подтекстовой суггестивности33, которая в пушкинском произведении неотделима от поэтики канонического Церковного текста - молитвенное слово наращивает экспрессивность художественного мира и активизирует рефлексию, эмоциональный отклик читателя, значительно психологизируя традиционную медитацию элегии. Подтекстовая информация создается модальным аспектом текста34, что возвращает нас к временной структуре стихотворения. Суггестии способствует интонационно-речевая организация текста. Почти традиционно элегическая метрика стихотворения (6-стопный ямб),35 парная рифма и строфическая спаянность как признаки текстового единообразия слитности сочетается с синтаксической тенденцией к построчной расчлененности и последовательному синтаксическому построению (что характерно для позднего пушкинского стихосложения36). С размером, родственным элегическому, соединяется подчеркнуто архаично-торжественный стиль оды (на разных уровнях текста: - фоническом (“жены”), - лексическом (почти все лексемы церковно-славянские) - морфологии (краткие прилагательные в роли определения), синтаксическом (инверсии), что придает произведению величаво-взолнованные интонации. Интересна парадоксальная (на первый взгляд) ситуация: церковно-славянская языковая стихия, создающая все стихотворения37, не только не приглушает субъективный момент, но даже усиливает его. Так, В.В. Виноградов отмечает, что для стиля позднего Пушкина характерна не столько стилизация архаики, сколько “…усиление религиозной <…>патетики<…> и глубины…”38, а “в стиле религиозной лирики церковно-славянская стихия получает прямое назначение”39, т.е. молитвенное, церковно-исповедальное40. При рассмотрении стихотворения Пушкина с точки зрения жанровых признаков (и их взаимодействии) оды и элегии учитывалось то обстоятельство, что ода как жанр, представляющей черты одической традиции (“конструктивного направления”, по Ю.Н. Тынянову41), к началу 19 века имела вид “комплекса определенных лексико-стилистических средств”42, сохраняющих “общий характер данного жанра”. То же можно сказать и об элегическом жанре, характерной особенностью которого стала “поэтика узнавания”, оформлявшаяся наиболее жестко во время пиковой популярности жанра - в раннюю пору пушкинской эпохи43. Причем, усилению роли тематического аспекта жанровой типологии способствовало, как было указано выше44, повышение значимости категории стиля и проницаемости жанровых границ, что позволяет говорить об определенных модификациях разных жанров и о тенденции синкретическим формам их бытования. Применительно к творчеству А.С. Пушкина указывают на 2 основных поэтических вида его лирики: “натуральная” и “искусственная” (по определению Д.Н. Овсяннико-Куликовского).45. И.М. Кудрявина и Т.Г. Мальчукова убедительно доказывают, что так называемая “натуральная” поэзия была в такой же степени результатом сознательной установки и рационального построения, как и “искусственная”, и что обе эти линии сохранялись на всем протяжении творческой эволюции поэта и взаимодействовали.46. При этом сближались жанры “высокие”, “искусственные (элегия и ода) в силу своей целеустановки - создания “обобщающей модели жизни с выявленным нравственным и эстетическим смыслом.47. Но они же, трансформируясь, “вступали в разнообразные отношения с поэзией действительности”;48 однако, “не менее остро ощущаются <…> жанровые истоки”, “сердцевина жанра”49. Эти тенденции были прослежены выше на примере стихотворения “Отцы пустынники и жены непорочны…”: действительно, взаимопроникновения “высоких” одических и элегических линий удивительным образом сочетаются с лирикой рефлексии, исповедальности и покаянного слова, Церковной Традиции - с “ лирикой самовыражения”50. Ни одно из жанровых направлений не доминирует. Возможно ли определить “сердцевину жанра”? Вряд ли, если авторское названия считать за обозначение темы стихотворения (Молитва). Если же к этой дефиниции отнестись как к определению жанра, то разнородные жанровые тенденции обнаружат свою новую функциональность,51 цель и иерархическое место в едином мире нового жанра пушкинской лирики - поэтической молитвы как религиозно-художественного единства. Необходимо ли преодолевать аналитическим усилием некоторую жанровую аморфность произведения? Безусловно, ведь путь “жанроприятия” - единственно возможный путь при попытке приблизится к адекватному пониманию Текста. Гипотетическое описание некоторых специфических особенностей жанровой поэтики стихотворения А.С. Пушкина как поэтической молитвы будет предпринято в главе II.
Глава 2. Поэтическая молитва как духовно- художественное целое.*
2.1. Поэтическая молитва (К обоснованию жанра).
Исходной задачей любого творческого акта, как утверждает В.А. Пищальникова, является “репрезентация личностных смыслов” в конвенциональных единицах языка.1 С этой целью авторская интенция осуществляет выбор жанра, который может адекватно реализовать замысел, представляя собой соответствующую “образную “модель” мира”2 (или “объективную идеальную целостность”, в категориях М. М. Гиршмана).3 При взаимодействии метода (“субъективной идеальной целостности”) и жанра возникает феномен стиля, как показывает М.М. Гиршман,4 - “материальная субъективная целостность”. В данном случае стиль понимается как дальнейшее развитие жанрового принципа, основанное на активном использовании поэтических возможностей языка (“субстанции выражения”5).Так, сущностью литературного творчества Д.С. Лихачев считает “искусство преодоления слова”, то есть обычного его смысла, и раскрытие “сверхсмысловой” сути.5а Примерно так понимал это и М.М. Бахтин: “… поэзия преодолевает <…> язык как лингвистическую определенность.<…> Художественное творчество, определяемое по отношению к материалу, есть его преодоление”.5б Из этого следует, что лингвистические характеристики текста, видимо, могут служить основой (в качестве материала для формы выражения – стиля6) при анализе жанровой природы произведения и авторского начала как разнородных творческих импульсов, отраженных в явлении стиля.7 Прямая ориентация текста художественной молитвы на предмет речи – молитвенное слово (как результат усилий по припоминанию и воспроизведению пережитой молитвенной ситуации) – дает “чистый” жанр поэтической молитвы, в конкретном виде которого находят свое отражение авторское намерение, избравшее определенный жанр, и архаичная жанровая форма, активизирующая творческий процесс художника. Ориентация же на жанровое “слово” (язык жанра) без соответствующего внутреннего смыслового наполнения дает жанровую стилизацию8, то есть “искусственное” воспроизведение жанровой разновидности, элементов ее формы и содержательных моментов. Отсутствие органичного данному жанру текстопорождающего состояния приводит к невозможности полного раскрытия жанрового потенциала, к отчуждению формы от содержания, к другим принципам организации языкового материала. При анализе духовной природы поэтической молитвы на типологическом уровне первостепенное значение для более адекватного восприятия текста имеет различение стилизации (“стилизационного подражания”, по Д.С. Лихачеву9) и “чистого” жанра, который создавали сознательные действия автора и бессознательные творческие импульсы, а также “память” жанра. Такое различение представляется трудноосуществимым, так как в случае стилизации все рациональные творческие шаги художника направляются на постижение и воссоздание всех особенностей образца, особенно – языковых. Но существуют и жанровые признаки, менее доступные аналитическому восприятию, принадлежащие “более глубоким слоям речи”.10 Поэтому в качестве одного из основных путей различения духовно-художественного жанра и его стилизации можно считать психолингвистический анализ текста, позволяющий выделять речевые признаки особых состояний сознания, отраженных в произведении. При этом, видимо, особое внимание следует обращать на языковые явления, определяемые нечетко, имеющие не вполне ясный лингвистический статус. Эти особенности, выявляемые методически целенаправленным анализом, не улавливаются при непосредственном восприятии (или просто не обращают на себя внимания), следовательно, они менее подвержены обработке приемами стилизаторского репродуктирования. Значительную поддержку для такого рода лингвистического анализа могут играть традиционные историко-литературные приемы казуальных исследований. Это – второй возможный способ разграничения жанровых образований, имеющих духовную природу, и стилизаций подобных текстов. В данной работе будет сделана попытка ограничиться только разбором речевой организации произведения, предположительно определяемого жанром поэтической молитвы в силу авторской дефиниции и тематики, объекта художественного освоения. Цель этой части исследования – обнаружение лингвистических признаков жанра, отражающих особое – молитвенное – состояние сознания и позволяющих, таким образом, говорить о духовной природе произведения на типологическом уровне, а не только по причине “памяти” жанра, имеющего Церковное начало. В. А. Пищальникова пишет: “Если у каждого языка имеются свои способы вхождения в континуальные потоки сознания, то они в определенных случаях могут приобретать формальную устойчивость(то есть статус приема)”.10а Эта генетическая особенность дает возможность думать о специфической функциональности поэтической молитвы. Функциональность жанра, имеющего духовную природу (как генетически, так и типологически, в случае реализации конкретного жанровопощения), видимо, коренным образом отличает его от текстов другого типа, определяемых только по литературным критериям.11 Особая функциональность такого религиозно-художественного жанра заключается в жанровой направленности, которая, по П. Н. Медведеву, ориентирована на действительность: это, с одной стороны, память о Церковном исходе жанра и, с другой стороны, инициация и приятие Богообщения как текстопорождающего состояния сознания, которое затем отразится в речевых особенностях произведения, то есть в аспекте жанра, направленном на внутреннюю действительность текста, которая художественно оформляет и лингвистически выражает, то есть завершает, воспоминания об особенной жизненной – молитвенной – ситуации, определившей жанр произведения.12 Такая специфика жанровой функциональности, активно действующей на внутренний мир человека, делает совершенно необычной и ситуацию реципиента, вовлекая его в духовное сопереживание, вызывая религиозный отклик, побуждая к молитве и настраивая на Богообщение. Авторская духовная установка активизирует жанровые средства – лингвистические, ритмические, образные, направленные на особенную суггестию – как по отношению к воспринимающему субъекту, так и в направлении поддержки духовных и творческих усилий автора.13 Таким образом, наблюдается тенденция к слиянию жанров принципиально различных в силу “неоднородности статуса жанра в синхроническом разрезе”14 – культовых жанров и жанров, определяемых только по литературным критериям, то есть “в другом смысле жанров”15. Вообще проблема отношений Церковной религии и художественного творчества очень сложна. Л.А. Ильюнина, рассказывая о монашеском пути афонских старцев отца Силуана и отца Софрония (Сахарова), пишет, что в их понимании искусство и молитва – “это две формы жизни, которые требуют всего человека”, следовательно, не могут сосуществовать вместе.16 Противоположная позиция представлена в философии Н.А. Бердяева: только творчество оправдывает человека и является залогом его возрождения.17 Церковный взгляд на эту проблему находим в работах отца Сергия Булгакова: совмещение религиозных и художественно-творческих потребностей человека разрешается в Церковном искусстве.18 Известно, что секулярные тенденции в русской культуре XVIII–XIX веков были поверхностным явлением, на что указывают, например, П.Е. Бухаркин19, В.А. Котельников20, хотя о религиозной ситуации XVIII века мнения расходятся21. Что же касается собственно воплощения религиозного начала, то М.М. Дунаев по этому поводу пишет следующее “Произведение религиозного искусства <…> тем совершеннее, чем менее присутствуют в нем с а м о с т ь художника (выделено автором. – Т.Р.)”.22 Похожая тенденция находит яркое отражение в “новой художественной структуре мышления Пушкина 1830-х годов”, когда “внешняя форма поэтического выражения остается аскетически скупой”, а степень концентрации художественной мысли состоит “в обратно-пропоциональной зависимости от внешних форм поэтической экспрессивности.23 С этим обстоятельством связаны и изменения в метрическом репертуаре Пушкина указанного периода: заметный рост значимости шестистопного ямба по сравнению с предыдущими тремя метрическими периодами, которые выделяют Ю.М. Лотман и С.А. Шахвердов по эволюции соотношения ритмических показателей стихов.24 Этот размер шестистопный ямб входит в число основных в пушкинском метрическом репертуаре.25 Сам же размер в поздней поэзии Пушкина стремится к ритмической определённости и слитности при синтаксической чёткости, расчленённости.26 При этом в обработке авторского слова проявляется тенденция к умалению таких его качеств, как “характерность или типичность”,27 что говорит об антистилизаторской установке медитативной лирики самовыражения. Такое положение подтверждается и следующим фактом: поэзия А.С. Пушкина принадлежит к тем уникальным художественным мирам, во внутреннем пространстве которых невозможно обнаружить “обратимые” тексты (по М.В. Вербицкой), т.е. такие тексты, которые могут быть отнесены ко “вторичным” (в генетическом, а не оценочном плане) художественным произведениям (пародиям, стилизациям и т. п.) при особом интонационном оформлении прочтения (вслух или “внутреннего”) с помощью перенасыщенного тембра