Xreferat.com » Рефераты по литературе и русскому языку » О последних новеллах И. А. Гончарова (проблема религиозного смысла)

О последних новеллах И. А. Гончарова (проблема религиозного смысла)

действие) называется церковью Пресвятой Троицы.

Исходная точка психологического действия новеллы – характер Ерёмы, рассматриваемый с точки зрения христианских добродетелей, с одной стороны, и восприятие этого характера остальными героями (не по-христиански) – с другой. В начале новеллы писатель так характеризует своего героя: «Человек набожный и на взгляд смирный» (VII, 490). А о том, как воспринимают его окружающие, Гончаров говорит: «Ерема был вхож во все три семейства, и все, и мужчины, и женщины, знали его, как смирного простяка и забавного малого, над которым безнаказанно можно потешиться вдоволь» (VII, 491).

Здесь исток всей новеллы, в которой простак посмеялся над мудрыми, безнаказанность заменена наказанием (мужчины стали рогоносцами, а женщины потеряли свою репутацию). Казалось бы, перед нами действительно пошлый анекдот о мужьях-рогоносцах и удали «колченогого» пономаря. Именно так была воспринята гончаровская новелла (например, П. С. Бейсовым).

В центре новеллы – явный, действительно «анекдотичный» грех: моральное падение самого смиренного и набожного героя, падение трёх женщин, моральное падение остальных участников событий - приказчика, дьячка и мещанина. Перед нашими глазами клубок греха. Христианская мораль восторжествовала, но восторжествовала через падение и грех. Назидание героев также идёт не через святость, а через грехопадение.

Возникает мысль, что без понимания древнерусских жанровых корней гончаровской новеллы не обойтись. Именно в русской прозе XVII в. постоянно соседствуют грех и праведность. В герое русской новеллы сочетаются противоречивые черты. И в «Слове о бражнике», и в «Повести о Карпе Сутулове», и во многих других произведениях XVII в. грех становится «веселым», даже когда торжествует добродетель. Кто не без греха? В новелле XVII в. благочестивость уже в каком-то смысле берётся в кавычки.

Нечто подобное мы, казалось бы, видим и в «Ухе». Причём христианская мораль, несмотря на, казалось бы, более явный и действительно совершённый грех, здесь оказывается торжествующей даже в большей степени, чем в новеллах XVII в., так как смех там к концу произведения не усиливается, а, напротив, стихает. Сам грех, казалось бы, совершается подчёркнуто тихо, даже безмолвно. Смиренный герой не изменяется после падения, не ухарствует, а кается, как и прежде, при виде церквей: «Пресвятая Троица, помилуй нас, грешных!» (VII, 495).

Истина, торжествующая через грехопадение, искус, выполняющий благую роль, - вот чем кажется, на первый взгляд, сердцевина христианской мысли в «Ухе».

Однако автор, заставляя предположить три повторяющихся «боккаччиевских» грехопадения, совершившихся в шалаше пономаря Ерёмы, ведёт нас ложным путём банальных домыслов о чужом грехе. В том-то и дело, что суть новеллы определена от начала до конца господствующим религиозным фоном. Никакого грехопадения в новелле… не показано!

Напротив, автор подчёркивает простую для христианина мысль: как легко осудить ближнего и, ничего не видев, предположить худшее, которое кажется столь очевидным! В новелле Ерёма действительно набожен, действительно смиренен. В «Ухе» действует закон обманутого ожидания. На самом деле перед нами новелла не в духе Боккаччо, но произведение чисто религиозное – о набожности внешней и внутренней, сокрытой.

Мы не знаем, что происходило в шалаше Ерёмы и почему женщины, пробывшие там по часу каждая, выходили оттуда в задумчивости. Если Ерёма глубоко религиозен, под смех и улюлюканье ближних серьёзно творит крестные знамения и молится святым, чьим именем названа церковь (Ерёма, проезжая мимо церквей, просит святого заступничества Пресвятой Троицы, Пресвятой Богородицы Тихвинской и Святого Иоанна Крестителя - за что получает тычки в спину и насмешки от своих спутников), то, скорее всего, речь может идти совсем не об авантюрном любовном приключении, но о… проповеди. Лишь «испорченное воображение» пошлого читателя заставляет предположить, что в шалаше Ерёмы женщины изменяют своим мужьям.

Получается, что в новелле, в соответствии с евангельской заповедью, «первые стали последними, а последние первыми», «плачущие воссмеялись» (Лук., 6: 21). В новелле совершилось великое, по сути, нравственное действо: женщины полностью пересмотрели своё отношение к Ерёме, увидели в Ерёме человека полноценного («Он тоже человек, как все люди»). Перед нами случай «воздаяния» праведникам за праведность их.

В этом смысле тема «Ухи» может быть однозначно определена как тема христианского смирения и истинной, сокрытой от глаз «умных и разумных», праведности «простецов», что вполне соответствовало внутреннему духовному настрою писателя, скрывавшего свою религиозность от окружающих.

Ключ к новелле «Уха» - в двусмысленности ситуации, в двусмысленности отпускаемых реплик. Каждый волен решать, какой смысл придать таинственному пребыванию женщин в шалаше Еремы и последующим изменениям в их настроении и отзывах о Ереме.

Религиозный смысл сокрыт и в новелле «Май месяц в Петербурге». Причём здесь открыто выражен и религиозный мотив. Дело в том, что Гончаров пишет свои самые откровенные, прямо автобиографичные в религиозном плане произведения, чувствуя приближающийся конец. В «Мае месяце в Петербурге» писатель приоткрыл то, что не открывал ранее. А именно: своё недовольство официальной религиозностью, вмешательством государства в дела религиозной совести (это недовольство уже прорывалось в «Необыкновенной истории»).[vii] Характерен в этом плане образ чиновника Юхнова, который «был … друг правительства во всем, начиная с религии. Если правительство считало в империи греко-российскую веру господствующей, он признавал то же самое и находил жалкими и смешными католиков и лютеран, которые исповедуют другую веру»[viii] и т. д. Показана в «Мае месяце» и иная крайность религиозного поведения: «К графине - то приедет русский архиерей, то прелат … Услышит … что в такой-то церкви православный священник будет говорить красноречивую проповедь, она едет туда, выслушает и умилится искренно. Узнает, что готовится говорить католический прелат, она едет в инославный храм и также умиляется … точно так же с восторгом слушает и какого-нибудь апостола из светских проповедников, нужды нет, что он проповедует явный раскол». Главное же заключается в том, что графиня, о которой пишет Гончаров, «к вечеру забудет их всех»[ix].

Таким образом, выступая в «Обрыве» с критикой нигилизма и нигилистов, типа Марка Волохова, Гончаров и в «Необыкновенной истории», и в «Мае месяце в Петербурге» склонен выразить замечания и в адрес правительства. Писатель хотел бы, очевидно, большей гибкости во многих вопросах, предвидя, что накопленные проблемы приведут к революционному взрыву.

Последние произведения писателя и по смыслу, и по жанровым особенностям резко отличаются от всего того, что мы встречаем в его творчестве. «Май месяц в Петербурге», «Превратность судьбы» и «Уху» совершенно невозможно понять вне религиозного, духовного контекста. В этих очень простых по своим сюжету и композиции произведениях впервые появляются в творчестве Гончарова многие религиозные мотивы (чудесной Божьей помощи, скрытого в юродстве праведничества и пр.). В каком-то смысле слова, поздние новеллы Гончарова представляют собой духовное завещание писателя, также всю жизнь «юродствовавшего» и скрывавшего свою глубокую евангельскую веру под маской чиновничьего равнодушия и религиозного индифферентизма.

Его тип писательского утверждения христианства был иным, чем у Гоголя или Достоевского. У Гончарова не было религиозного пафоса Достоевского и Гоголя, но глубочайшая евангельская вера – несомненно, была. Его путь был «беспафосным», но от того не менее значительным и духовным, а лишь – более драматичным. Он скрывал свою личную веру, как только мог. Евангельские установки у Гончарова не обнажены, но глубоко залегают в смысловых пластах его произведений. Выявить их чрезвычайно сложно. Это был путь не декларирования евангельских истин, а их художественного пластического воплощения, глубокой работы духа.

Однако в предсмертных новеллах, в том числе в последнем своём произведении «Превратность судьбы», которое было закончено 20 августа 1891 года, т. е. всего за три недели до смерти писателя, Гончаров – в полном соответствии жанру – впервые «снимает маску» и открыто говорит о том, что являлось содержанием всей его скрытой от людских глаз жизни. Далее ему не было необходимости скрываться от людей.

Список литературы

[i] Известно, что 22 августа 1891 г. романист написал вторую дарственную, которая была опубликована в газете «Новое время»: «Три статьи моего сочинения: 1) “Май месяц в Петербурге”, 2) “Превратность судьбы” и 3) “Уха” подарены мною в августе 1891 года девице Елене Карловне Трейгут для напечатания в ее пользу, сначала в каком-нибудь журнале, потом в общем собрании моих сочинений у книгопродавца г <осподина> Глазунова или же у другого издателя. Ив <ан> Гончаров. 22 августа 1891 г<ода>» (Гончаров И. А. Собр. соч.: В 8 т. Т. 7. М.: ГИХЛ, 1954. С. 532). Выражая пожелание поместить последние свои произведения в посмертное собрание сочинений, Гончаров, очевидно, не считал их «анекдотами» или «безделками».

[ii] Произведения И. А. Гончарова, кроме особо оговоренных случаев, цитируются по изданию: Гончаров И. А. Собр. соч.: В 8 т. М.: Правда, 1952. Римская цифра в скобках обозначает том, арабская страницу.

[iii] Отметим, что сюжет напоминает нам о «Мёртвых душах» Н. В. Гоголя и об образе капитана Копейкина, оставленного своим начальством на произвол судьбы.

[iv] Как видим, Гончаров знает, что прежде всего Казанская Божия Матерь является «усердной Заступницей» - и в тексте романа использует это слово: «Заступница».

[v] Характерна и «магия чисел» в этом эпизоде «смирения»: герой ходит к Казанскому собору на работу двенадцать дней – число сакральное в христианстве, обозначающее число апостолов.

[vi] Этот эпизод отчасти перекликается с подобным же эпизодом из «Капитанской дочки» А. С. Пушкина. Но в пушкинской повести героиня, Маша Миронова, ищет встречи с императрицей, проявляет активность, борется за себя и своего возлюбленного. У Гончарова борьба с судьбой переходит в чисто духовную плоскость: она есть результат молитвы к Божией Матери, результат того, что герой, по выражению автора, «христианин».

[vii] В книге «Очерки радикализма в России ХIХ века» (Новосибирск, 1991) Е. А. Кириллова пишет: «… К середине прошлого века религиозность общества скорее шла на убыль. Замирание религиозного чувства и религиозной мысли усиливалось по мере того, как росло требование официального благочестия» (С. 19). Это усиление требования официального религиозного благочестия Гончаров воспринимал болезненно. Очевидно, Гончаров всегда чувствовал фальшь и натяжки официоза как нечто болезненное. Характерен его отзыв о будущем редакторе религиозно-патриотического журнала «Москвитянин». Гончаров признаёт его огромное влияние на развитие и образование студентов, но ему кажется, что в своей религиозности и патриотизме Погодин был не совсем искренен: «У Михаила Петровича … было кое-что напускное и в характере его и в его взгляде на науку … Может быть, казалось мне иногда, он про себя и разделял какой-нибудь отрицательный взгляд Каченовского и его школы на то или другое историческое событие, но отстаивал последнее, если оно льстило патриотическому чувству, национальному самолюбию или касалось какой-нибудь народно-религиозной святыни…» (Гончаров И.А. Собр. соч.: В 8 т. Т. 7. М.: ГИХЛ, 1954. С. 215.). В «Необыкновенной истории» Гончаров с горечью замечал: «За мной стали усиленно следить … В самом ли деле я религиозен, или хожу в церковь так, чтоб показать… что? Кому? Теперь при религиозном индифферентизме, светские выгоды, напротив, требуют почти, чтоб скрывать религиозность, которую вся передовая часть общества считает за тупоумие? Следовательно, перед кем же мне играть роль? Перед властью? Но и та, пользуясь способностями и услугами разных деятелей, теперь не следит за тем, религиозны ли они, ходят ли в церковь, говеют ли? И хорошо делает, потому что в деле религии свобода нужнее, нежели где-нибудь» (Гончаров И.А. Собр. соч.: В 8 т. Т. 7. М.: Художественная литература., 1980. С. 388). Ещё М. Ф. Суперанский в 1913 году писал о чрезвычайной скрытности Гончарова в разговорах на религиозные темы.

[viii] Гончаров И. А. Собр. соч.: В 8 т. Т. 7. М.: ГИХЛ, 1954. С. 425.

[ix] Там же. С. 415.

Если Вам нужна помощь с академической работой (курсовая, контрольная, диплом, реферат и т.д.), обратитесь к нашим специалистам. Более 90000 специалистов готовы Вам помочь.
Бесплатные корректировки и доработки. Бесплатная оценка стоимости работы.

Поможем написать работу на аналогичную тему

Получить выполненную работу или консультацию специалиста по вашему учебному проекту
Нужна помощь в написании работы?
Мы - биржа профессиональных авторов (преподавателей и доцентов вузов). Пишем статьи РИНЦ, ВАК, Scopus. Помогаем в публикации. Правки вносим бесплатно.

Похожие рефераты: