Xreferat.com » Рефераты по литературе и русскому языку » Пошлый мир и его трансформация в художественной системе Гоголя

Пошлый мир и его трансформация в художественной системе Гоголя

тарелок (!)», - и хотя подавали индейку – «громче всего слышится высмактывание… мозгу из бараньей кости». (1, 188)


Повесть о Иване Федоровиче Шпоньке заканчивается, потому что всем сферам человеческой жизни – от земского училища, до армии, от города и чиновничества до деревни и мелкопоместного дворянства, всем человеческим чувствам дана авторская оценка: пошлость, достойная осмеяния, сарказма.

Повесть заканчивается, потому что, характеризуя героя, рассказчик раскрыл себя как личность, воспевающая этот «пошлый мир пошлости». По своим человеческим качествам рассказчик – тот же Шпонька, только с правом голоса, и его голос становится голосом этой пошлости, за что, в отличие от героя, на него направлена авторская ирония, тогда как в отношении Шпоньки – только смех.

Как травестирование рассказчика автор вписывает в последней главе путешествие тетушки в соседнее имение в своей бричке, современнице Адама, как иронизирует говорящий, о лошадях, которые чуть моложе брички. По ее мнению, лошади, прошедшие пять верст за два часа – горячие лошади, кони; по мнению рассказчика – древние клячи. Так получается и со Шпонькой – для рассказчика это «преблагонравный» и «престарательный» человек, для автора – часть пошлого мира.

2. ПОВЕСТВОВАТЕЛЬ КАК ВЫРАЗИТЕЛЬ АВТОРСКОЙ ОЦЕНКИ

В «ПОВЕСТИ О ТОМ, КАК ПОССОРИЛИСЬ ИВАН ИВАНОВИЧ

С ИВАНОМ НИКИФОРОВИЧЕМ».


Если в повести «Иван Федорович Шпонька и его тетушка» развитие отношений автор – рассказчик - герой идет в направлении сближения рассказчика и героя с целью вынесения им авторской оценки как и миру, их породившему, то в «Повести о том, как поссорились Иван Иванович с Иваном Никифоровичем», входящей в сборник «Миргород», именно рассказчик является тем героем, которому доверено вынесение оценки изображаемому миру, то есть здесь развитие отношений автор – рассказчик – герои идет в направлении сближения рассказчика и автора, что позволяет Н.В. Драгомирецкой говорить о развивающемся сознании рассказчика (1).

Таким образом, проследив за сознанием говорящего от первой главы к финалу, мы сможем не только дать характеристику субъекту речи, но и выяснить его оценки окружающего мира и соотнести их с авторской.

Многочисленные описания в «Повести о том, как поссорились Иван Иванович с Иваном Никифоровичем» так же, как оговорки рассказчика («описать нельзя», «картина, которую любят живописцы», «о, если бы я был живописцем», «где я возьму кистей и красок»), убеждают читателя в том, что перед нами молодой человек, мечтающий о карьере художника и видящий мир более красочно, более ярко, чем обычные люди. Именно этот дар заслоняет для него реальность, позволяет описывать вначале обычное, иногда пошлое, как достойное картины живописца:

«Домишко очень недурен. Мне нравится, что к нему со всех сторон пристроены сени и сенички, так что если взглянуть на него издалека, то видны одни только крыши, посаженные одни на другие, что весьма походит на тарелку, наполненную блинами, а еще лучше на губки, нарастающие на дереве» (1, 363).

Рассказчик еще не может определиться, что ему больше нравится – пейзаж или жанровая сценка, поэтому описание – пейзаж или жанровая сценка, поэтому описание – пейзаж дома Ивана Ивановича легко переходит в жанровую сценку:

«Впрочем, крыши все крыты очеретом; ива, дуб, и две яблони облокотились на них своими раскидистыми ветвями. Промеж деревьев мелькает и выбегает даже на улицу небольшие окошки с резными выбеленными ставнями» (1, 363).

(заметим, что олицетворение, на котором построен этот отрывок, выдает в рассказчике не столько живописца, сколько литератора).

Как уроженец Миргорода с его вечной лужей, он не замечает грязи, а только сочетание предметов и красок, не задумывается о содержании, видит лишь внешнее, так картина запустения у него пока просто яркий «натюрморт»:

«Иван Иванович перешел двор, на котором пестрели индейские голуби, кормимые собственноручно Иваном Никифоровичем, корки арбузов и дынь, местами зелень, местами изломанное колесо, или обруч из бочки, или валявшийся мальчишка в запачканной рубашке». (1, 368)

Нужно сказать, что натюрморты более поддаются рассказчику, чем слова. Сравните цветовую гамму: сочетание сизо-зеленых красок (голуби), темно-зеленых и желтых (корки арбузов и дынь), с неуклюжим синтаксическим построением: «местами изломанное колесо, или обруч из бочки».

Кроме «пейзажа» и «натюрморта» рассказчик пытается написать и картину по некому античному сюжету: ссора Ивана Ивановича в доме Ивана Никифоровича, по случаю жары снявшего с себя всю одежду, завершается «немой сценой» :

«Вся группа представляла сильную картину: Иван Никифорович, стоящий посреди комнаты в полной красоте своей без всякого украшения! Баба, разинувшая рот и выразившая на лице самую бессмысленную, исполненную страха мину! Иван Иванович с поднятою вверх рукою, как изображались римские трибуны! Это была необыкновенная минута! спектакль великолепный! И между тем только один был зрителем: это был мальчик в неизмеримом сюртуке, который стоял довольно покойно и чистил пальцем свой нос». (1, 373)

Пока рассказчик «живописует» Миргород и его жителей, автор скрыто иронизирует над ним и его героями. Так, чтобы показать богомольность Ивана Ивановича, рассказчик передает разговор героя с нищенкой, «искалеченной бабой, в изодранном, сшитом из заплат платье». Для рассказчика это яркий пример доброты героя, но автор показывает читателю душевную черствость как постоянное качество героя, этой цели служит слово «обыкновенно». Иван Иванович «обыкновенно говорил», «обыкновенно спрашивал», «обыкновенно» отвечал, и если герой все делает обычно, привычно, то параллельно с его «обыкновенным» поведением ( в сознании рассказчика «обыкновенно» то есть всегда, в сознании автора «обыкновенно» значит «пошло», «без души», «просто так») передается состояние нищенки, голодной («третий день, как не пила, не ела»), обиженной не просто судьбой – родными детьми. Когда же она, убежденная, как и рассказчик, в доброте Ивана Ивановича, «обыкновенно (т.е. «всегда» – С.К.) протягивает руку» за подаянием, ее «добрый» герой просто («обыкновенно» – С.К.) прогоняет: «Не ступай же с богом, - говорил Иван Иванович, - Чего же ты стоишь? Ведь я тебя не бью! – и обратившись с такими расспросами <откуда, что привело, хочется ли хлеба> к другому, к третьему, наконец возвращается домой…»

Рассказчик молод, не чувствует фальши в поведении Ивана Ивановича, не замечает, что тот так ничего и не дал нищим, автор же умудрен опытом, и последний, очень короткий абзац, завершающий рассказ об Иване Ивановиче, не очередной факт, характеризующий героя, а саркастическая насмешка над ним, своеобразный итог его разговоров с нищими:

«Иван Иванович очень любит, если ему кто-нибудь сделает подарок или гостинец. Ему это очень нравится». (1,364)

Авторской иронией пронизано дальнейшее сравнение Ивана Ивановича и Ивана Никифоровича. О приеме, на котором построено это сравнение, достаточно подробно высказались многие исследователи творчества Н.В. Гоголя (В.А. Зарецкий, Ю.В. Манн, А.В. Чичерин), мы же только отметим, что здесь вновь, как в предыдущем эпизоде, вступает в соотношение авторское сознание и сознание рассказчика. Автор понимает, о чем идет речь, и иронизирует над рассказчиком, который в юношеской запальчивости ищет все новых и новых поводов для сравнения, новых и новых фактов, доказывающих, что его знакомые – «прекрасные люди», «честь и украшение Миргорода».

Своеобразное взросление рассказчика, как указывает Ю.В. Манн, можно проследить по портретам второстепенных героев повести (Агафьи Федосеевны, судьи, канцелярского, городничего, писаря), изображения которых имеют одну общую тенденцию – сведение человека и вещи, живого – к неживому. Создается впечатление, что этот прием осваивается рассказчиком (или автором) на глазах у читателя. (2)

Первый портрет, портрет Агафьи Федосеевны, создается как юмористический, как шарж на старую женщину, несимпатичную рассказчику только потому, что она вмешивается в жизнь его знакомого, поэтому используется каламбур (обыгрывается слово «носила») и подчеркивается, шаржируется ее полнота:

«Агафья Федосеевна носила на голове чепец, три бородавки на носу и кофейный капот с желтенькими цветами. Весь стан ее похож был на кадушку, и оттого сыскать ее талию было так же трудно, как увидеть без зеркала свой нос. Ножки ее были коротенькие, сформированные на образец двух подушек». (1, 375)

В описании канцелярского, помогающего Ивану Никифоровичу войти в присутствие, обращает на себя нелогичность, мечущийся взгляд рассказчика:

«… один из канцелярских, с толстыми губами, широкими плечами, с толстым носом, глазами, глядевшими искоса и пьяна, с разодранными локтями…» (1, 383)

Трудно представить, чтобы рассказчик, способный схватить всю сцену одним взглядом, нарисовать ее перспективу, так хаотично описывал человека. Причина, как нам кажется, в невозможности связать два представления – канцелярию и неряшливость. Вполне возможно, что рассказчик поражен видом человека, поэтому пытается понять его, но проникнуть сквозь оболочку («толтсый»), за внешность не удается.

Появляющийся в пятой главе городничий уже наделяется признаком вещи, характеризующим ее:

«… Иван Иванович… увидел что-то красневшее в калитке. Это был красный обшлаг городничего, который, равномерно как и воротник его, получил политуру и по краям превращался в лакированную кожу». (1, 386)

До появления городничего во дворе у крыльца Ивана Ивановича рассказчик подробно опишет его мундир и походку, и именно это характеризует главное лицо в Миргороде как вещь, мундир, которому не подчиняется тело, мундир, заслонивший душу.

У городничего получает автономность и часть тела:

«Левая нога была у него прострелена в последней кампании, и потому он, прихрамывая, закидывал ее так далеко в сторону, что разрушал этим почти весь труд правой ноги. Чем быстрее действовал городничий своей пехотою, тем менее она подвигалась вперед». (1, 386)

Помимо дробления человеческого тела на самостоятельно действующие части, Гоголь использует прием умаления, унижения человека до букашки, до вещи, что отражает не только его униженность в мире, например, на социальной лестнице, но и ничтожность его интересов и самой жизни. Так, для характеристики мелкого писаря использован прием сравнения, в результате которого живое (человек) превращается в вещь:

«Нашла где-то человечка средних лет, совершенную приказную чернильницу! … Это небольшое подобие человека копалось, корпело, писало…» (1, 394)

Но самым важным, на наш взгляд, и показательным в плане развития приема становится портрет судьи.

Вначале – это портрет-шарж, построенный на обыгрывании одной черты, и он появляется сразу же за портретом Агафьи Федосеевны:

«У судьи губы находились под самым носом, и оттого нос его мог нюхать верхнюю губу, сколько душе угодно было. Эта губа служила ему вместо табакерки, потому что табак, адресуемый в нос, почти всего сеялся на нее» . (1, 378)

Затем шаржированная черта – нос – осмысляется как самостоятельное существо, с которым человек еще может бороться:

«… сказал судья, обращаясь к секретарю с видом неудовольствия, причем нос его невольно понюхал верхнюю губу, что обыкновенно он делал прежде только от большого удовольствия. Такое самоуправство носа причинило судье еще более досады. Он вынул платок и смёл с верхней губы весь табак, чтобы наказать дерзость его». (1, 384)

Шарж, как считал В.Я. Пропп в своей работе, посвященной комическому у Гоголя, перешел в гротеск. (3) Нос можно наказать, но действует он уже по своей воле. В последний раз мы видим судью во время попытки примирения Ивана Ивановича и Ивана Никифоровича. Реализовавшаяся черта существует в герое и уже выражает его состояние и может трактоваться как шарж или как гротеск.

«… судья… потянувши носом с верхней губы весь табак, отпихнул Ивана Ивановича в другую сторону». (1, 398)

Основным показателем взросления, преодоления рассказчиком пошлости окружающего мира, на наш взгляд, может стать сопоставление двух описаний Миргорода – в середине (в начале IV главы) и в эпилоге повести.

«Чудный город Миргород! Каких в нем нет строений! И под соломенною, и под очеретяною, даже под деревянною крышей; направо улица, налево улица, везде прекрасный плетень; по нем вьется хмель, на нем висят горшки, из-за него подсолнечник выказывает свою солнцеобразную голову, краснеет мак, мелькают толстые тыквы…» (1, 377)

Перед нами пейзаж, созданный художником-дилетантом, воодушевленным родным видом. Рассказчик не только насыщает свою картину яркими красками: зеленый (хмель), коричневый (горшки), желтый (подсолнечник и тыквы), красный (маки), но и создает перспективу: город-строения-плетень-растения за и перед ним, об этом пишет А. Костина, исследуя универсализм сборника «Миргород» (4)

Цель автора в начале «пейзажа» – показать, что рассказчик восхищен не городом Миргородом (двойная номинация – уже ирония), а объективно - селением, хутором – строения под соломенными, тростниковыми («очерет») и даже (!) деревянными крышами, плетень, подсолнечник и тыквы.

Далее, на наш взгляд, ирония автора и рассказчика сливаются. Только рассказчик иронизирует как художник, иронизирует над видом:

«Роскошь! Плетень всегда убран предметами, которые делают его еще более живописным: или напяленною плахтою, или сорочкою, или шароварами…» (1, 377)

а автор – над содержанием:

«В Миргороде нет ни воровства, ни мошенничества, и потому каждый вешает, что ему вздумается». (1, 378)

Речь шла о границах пространства Миргорода (плетень) – между двором и улицей, между частным (человеком) и общим (площадью). Само пространство заполнено, занято. Лужа не имеет ничего общего ни с миром человека, ни с миром вообще. Это иной космос, возникший на пересечении («направо улица, налево улица»), ограниченный не только плетнем, но и домами – копнами.

«Если будете проходить к площади, то, верно, на время остановитесь полюбоваться видом: на ней находится лужа, удивительная лужа! единственная, какую только вам удавалось когда видеть! Она занимает почти всю площадь. Прекрасная лужа! Дома и домики, которые издали можно принять за копны сена, обступивши вокруг, дивятся красоте ее». (1, 378)

Новый мир эмоционально оценивается как чудо, то есть как нечто, несопоставимое в сознании с уже прожитым опытом, отсюда используемые слова со значением «чудо», «диво», - «чудный» (город), «удивительная» (лужа), «дивятся» (красоте лужи), кроме этого – «полюбоваться», «единственная», «прекрасная», несущие близкое лексическое значение.

Само слово «лужа» здесь оценочно-нейтральное. Ни автор, ни рассказчик не говорят о ее происхождении, как нет и привычного, обыденного – пошлого – сопоставления, «лужа – грязь». Поэтому нельзя трактовать как факт ее загрязнения упоминаемых в разговоре городничего и Ивана Ивановича «кур и гусей» на улицах и площади, и даже упрек Ивана Ивановича:

«Уж хороши ваши главные улицы! Туда всякая баба идет выбросить то, что ей не нужно…» (1, 388) –

об улицах и даже «площади», но не о луже.

Казалось бы о площади говорит городничий. Здесь главным, на наш взгляд, является то, что основным объектом его выступления становятся жители Миргорода:

«… Я еще в прошлом году дал предписание не впускать /свиней и коров/ на публичные площади. Которое предписание тогда же приказал прочитать изустно, в собрании, перед целым народом…» – (1, 388)

так же, как объектом иронии автора становится и население города и городничий: «публичная площадь», «прочитать изустно», «в собрании, перед целым народом» – так нагнетанием скрытой тавтологии – площадь – уже публичное место, «прочитать.. в собрании» – уже устно, «собрание» - уже люди – выражается неразвитость, глупость городничего («как известно, из родовых»), и, следовательно, жителей города, доверившихся такому градоначальнику.

Таким образом, осмелимся сказать, что объектом насмешки в повести становится не лужа на площади, а то, что окружает эту площадь – город, улицы, люди. Следует также заметить, что в эпилоге повести нет упоминания лужи, но грязь, сырость пропитывает город.

Если в середине повести голос рассказчика сливается в иронической интонации с голосом автора, то в эпилоге ему доверено самому вынести оценку миру, в который возвращается через двенадцать лет. Вместе с рассказчиком вы видим, что изменился пейзаж:

«Я въехал на главную улицу; везде стояли шесты с привязанным сверху пуком соломы: производилась какая-то новая планировка. Несколько изб было снесено, Остатки заборов и плетней торчали уныло». (1, 399-400)

Но это единственное уточнение внешней обстановки, все остальное определяет внутренне состояние рассказчика и наполнение мира, в котором он вновь, пусть ненадолго, погружается.

Состояние рассказчика соотносится с состоянием природы, сопутствующей ему уже в дороге:

«Я ехал в дурное время. Тогда стояла осень со своею грустно-сырою погодою, грязью и туманом. Какая-то ненатуральная зелень – творение скучных, беспрерывных дождей – покрывала жидкою сетью поля и нивы, к которым она так пристала, как шалости старику, розы -–старухе. На меня тогда сильное влияние производила погода: я скучал, когда она была скучна». (1, 399)

Необходимо отметить, что в данном отрывке рассказчик проявляет себя не как художник, а скорее, как литератор – его замечание о ненатуральной зелени метафорично, а не живописно, как и все дальнейшие описания.

Ранее отмеченное несоответствие внешнего и внутреннего переходит на иной уровень. «День был праздничный» – это внешнее, объективное праздничный по календарю, «пасмурный» – внешне с оттенком субъективного, внутреннего, «больной» – чисто внутреннее, оценка рассказчика, субъективное. Разрыв внешнего и внутреннего продолжается, в сознании героя происходит субъективное углубление внутреннего состояния мира через несоответствия: «день праздничный», но «церковь пуста», «темные притворы печальны» (то есть и не празднична – нет свечей, не убрана к празднику), «окна… обливались дождливыми слезами». Так пишет В.М. Гуминский, обращаясь к религиозному аспекту творчества Н.В. Гоголя (5).

Встреча с Иваном Ивановичем и Иваном Никифоровичем, продолжающим тяжбу, только усугубляет состояние рассказчика, которое он способен анализировать самостоятельно, без помощи автора, метафорически:

«Сырость меня проняла насквозь». (1, 406)

Именно эта достигнутая самостоятельность, пережитый опыт рассказчика позволяют ему вынести оценку этому, когда-то восхищавшему его миру, миру, построенному на профанации дружбы и вражды, миру с опустевшей церковью, ограниченному собственными пределами, - пошлому миру обыденности и душевной серости вынести приговор художника – «Скучно на этом свет, господа!» (1, 401)

3. «ВЕЩНЫЙ» МИР И ГЕРОЙ-ТВОРЕЦ

В ПОВЕСТИ «НЕВСКИЙ ПРОСПЕКТ»


В «Петербургских повестях» Н.В. Гоголя продолжается исследование окружающего мира и вынесение собственных (авторских) оценок низменному, вещному, вытесняющему божественное и вечное, остается одной из главных задач художника.

В отличие от «Вечеров…», где действие развивается на малоросской земле, в народной среде, смягчающей многие неразрешимые конфликты (вспомним ситуацию «Вечера накануне Ивана Купалы», где главный герой, Петрусь, в какой-то мере сходен с Чартковым («Портрет»)), и «Миргорода», создающего особый город-мир, город идиллию рассказывающего, как этот мир разрушается духовно («Вий») или реально («Тарас Бульба»), в «Петербургских повестях» конфликт человека и мира, вещного и вечного предстает многообразно и заключен в рамки такого пространства, которое изначально наполняется двойственным смыслом – мир северной столицы, созданный вопреки природе по воле человека (1).

В каждой из пяти повестей цикла место действия расширяет рамки Петербурга – от Невского проспекта до отдаленного пригорода – Коломны – и населяет его особыми городскими «классами» - петербургский чиновник, петербургский военный, петербургский художник. Для Гоголя эти «классы» объединяются табелью о рангах (созданной, как и город, Петром I), в одно понятие – «чиновничество». Именно этой общности людей выносятся оценки автора, выраженные, как и в предыдущих циклах, через осмеяние пошлости, низменности, человеческого чиновничьего существования.

В повести «Невский проспект» Петербург сложен, его образная структура пестра, но все же город – некое единство, жизнь в котором настолько жестко регламентирована, что невольно рождается мысль о фатальной предопределенности человеческой судьбы.

«Величие и поэтичность пушкинского Петербурга превратились здесь в устрашающую нерасторжимость личности с миром вещей, вещного порядка, искусственной, фальшивой системы поведения» (2).

Единство человека и вещи, в котором вещь, неживое, замещает живое, человека, также можно рассматривать, как и предлагает А. Николаев, как выражение пошлости окружающего, обыденного мира.

Местом действия в повести Гоголя избирается Невский проспект (хотя на самом деле события разворачиваются на «Мещанской и других улицах»), Невский проспект как общесословная, доступная всем (но в разное время) «коммуникация» Петербурга, «выставка» Петербурга, «красавица» Петербурга.

«Нет ничего лучше Невского проспекта, по крайней мере в Петербурге; для него он составляет все. Чем не блестит эта улица – красавица нашей столицы! <…> Здесь единственное место, где показываются люди не по необходимости, куда не загнала их надобность или меркантильный интерес, объемлющий весь Петербург. Кажется, человек, встреченный на Невском проспекте, менее эгоист, нежели в Морской, Гороховой, Литейной, Мещанской и других улицах, где жадность и корысть, и надобность выражаются на идущих и летящих в каретах и на дрожках». (2,5)

Возникает иллюзия всеобщности существования на Невском проспекте – доступ сюда открыт всем, но затем эта тема единения отменяется, вытесняясь новой – вселенской разобщенностью мира. На Невском проспекте являются люди, зеваки, несущие свою оценку прохожим и вызывающие неприятие говорящего, что выражается в насмешливом и даже язвительном описании.

«Создатель! Какие странные характеры встречаются на Невском проспекте! Есть множество таких людей, которые, встретившись с вами, непременно посмотрят на сапоги ваши, и если вы пройдете, они оборотятся назад, чтобы посмотреть на ваши фалды. Я до сих пор не могу понять, отчего это бывает»* (2,9)

Гоголевский прием создает образ среды, формирующей личность, лишенную индивидуальности, личность – часть бездуховного и безликого социума. Такой «личностью» в повести предстает говорящий, в сознании которого и происходит прежде всего замена человека атрибутом (4). Именно говорящий, негодуя на любопытство зевак, дает затем определение «порядочности» этих людей, существующих на Невском проспекте, а затем и всему городу:

«Сначала я думал, что они сапожники, но, однако же, ничуть не бывало: они большею частью служат в разных департаментах, многие из них превосходным образом могут написать отношение из одного казенного места в другое; или же люди, занимающиеся прогулками, чтением газеты по кондитерским, словом, большею частью все порядочные люди». (2, 9)

Для говорящего пустое времяпрепровождение (прогулки, чтение газет в кондитерских) и написание «отношений» уравнено, и то и другое является показателем «порядочности» в противопоставлении «сапожникам». К тому же сапожник, интересующийся сапогами и фалдами, не может быть «в это благословенное время от двух до трех пополудни» на Невском, потому что это время «движущейся столицы», время «выставки лучших произведений человека». Оттого и непонятен говорящему интерес к его облику, хотя сам он также разглядывает всех, кто встречается ему на проспекте (для демонстрации своего достояния, выражающегося в вещном, и появляются они (и говорящий) на Невском).

«Один показывает щегольский сюртук с лучшим бобром, другой – греческий прекрасный нос, третий несет превосходные бакенбарды, четвертая – пару хорошеньких глазок и удивительную шляпку, пятый – перстень с талисманом на щегольском мизинце, шестая – ножку в очаровательном башмачке, седьмой – галстук, возбуждающий удивление, осьмой – усы, повергающие в изумление». (2,9)

Используемые в начале предложения слова «показывает» и «несет», опускаясь в продолжении фразы, уравниваются, появляется значение «несет и показывает», «несет напоказ», а в финале появляющаяся градация чувства удивления («очаровательный» – «возбуждающий удивление» – «повергающие в изумление» позволяет осознать читателю прием авторской метонимии («седьмой – галстук», «осьмой – усы»). Таким образом, через сопоставление с авторским и читательским сознанием сознание говорящего будет проявляться на протяжении всей повести.

Такой же безликой «личностью», близкой к говорящему, предстает поручик Пирогов, благодаря его активности в достижении цели, мы видим пошлость его самого и пошлость, царящую в среде немецких ремесленников Мещанской улицы. Причем пошлость Пирогова понимает читатель, а о пошлости Шиллера говорит ведущий повествование, не замечая, как его описание жизни ремесленника, осуждающее, похоже на описание жизни человека на Невском, но восхваляющее ту же регламентацию.

«Шиллер размерил всю свою жизнь и никакого, ни в коем случае не делал исключения. Он положил вставать в семь часов, обедать в два, быть точным во всем и пьяным каждое воскресенье». (2, 37)

Столкновение двух социумов, по мысли Гоголя, в сознании читателя устанавливает некую градацию. В мире мещан существует понятие личной и семейной чести, представление о личном достоинстве – возмущенный Шиллер с друзьями, которые разделяют его негодование, наказывают Пирогова. В самом способе наказание скрыто отношение одного сообщества, низшего, к другому, высшему, - порка. Но если для простого немца этот поступок – проявление поведения ревнивого и оскорбленного мужа и человека, то вначале говорящий, а затем сам Пирогов воспринимают вполне заслуженное наказание как оскорбление прежде всего чину, сословию

«Ничто не могло сравниться с гневом и негодованием Пирогова. Одна мысль об таком ужасном оскорблении приводила его в бешенство. Сибирь и плети он почитал самым малым наказанием для Шиллера. Он летел домой, чтобы, одевшись, оттуда идти прямо к генералу, описать ему самыми разительными красками буйство немецких ремесленников. Он разом хотел подать и письменную просьбу в главный штаб. Если же главный штаб определит недостаточное наказание, тогда прямо в государственный совет, а не то самому государю». (2, 40)

Но то, что происходит в сознании Пирогова, демонстрирует, что понятие «честь» для него существует только в представлении «честь чина», «честь мундира», тогда как понятие личной чести неизвестно герою – обыденное поведение (вспомним «порядочных» людей на Невском) возвращает его к обычному поведению в привычной, что подчеркивает говорящий, среде:

«… по дороге он зашел в кондитерскую, съел два слоеных пирожка, прочитал кое-что из «Северной пчелы» и вышел уже не в столь гневном положении. Притом довольно приятный прохладный вечер заставил его несколько пройтись по Невскому проспекту; к девяти часам он успокоился и нашел, что в воскресенье нехорошо беспокоить генерала, притом он, без сомнения, куда-нибудь отозван, и потому он отправился на вечер к одному представителю контрольной коллегии, где было очень приятное собрание чиновников и офицеров. Там с удовольствием провел вечер и так отличился в мазурке, что привел в восторг не только дам, но даже кавалеров». (2, 40-41)

Истории-фарсу предшествует история-трагедия Пискарева, что также устанавливает градацию этих миров (чиновничьего, военного и творческого). Но герои вместе оказались на Невском в тот час, когда проспект превращается в место завязывания пошлых

Если Вам нужна помощь с академической работой (курсовая, контрольная, диплом, реферат и т.д.), обратитесь к нашим специалистам. Более 90000 специалистов готовы Вам помочь.
Бесплатные корректировки и доработки. Бесплатная оценка стоимости работы.

Поможем написать работу на аналогичную тему

Получить выполненную работу или консультацию специалиста по вашему учебному проекту
Нужна помощь в написании работы?
Мы - биржа профессиональных авторов (преподавателей и доцентов вузов). Пишем статьи РИНЦ, ВАК, Scopus. Помогаем в публикации. Правки вносим бесплатно.

Похожие рефераты: