Новое поэтическое течение Серебряного века
Мне грезились сны золотые!
Проснулся – и жизнь увидал…
И мрачным мне мир показался,
Как будто он траурным стал.
Мне виделся сон нехороший!
Проснулся…на мир поглядел:
Задумчив и в траур окутан,
Мир больше, чем прежде, темнел.
И думалось мне: Отчего бы –
В нас, в людях, рассудок силен –
На сны не взглянуть, как на правду,
На жизнь не взглянуть, как на сон!
К. Случевский
Власть над миром или властвование вместе с миром.
Русский символизм разбился на две друг на друга разнящиеся группы. Он двойствен. И в то же время он един. Есть нечто основное, что объединяет в одно большое и сложное целое поэзию Сологуба и Иванова, Минского и Белого, Гиппиус и Блока, на первый взгляд столь различных по своей сущности. Есть нечто, что может быть "вынесено за скобки" и что дает возможность уяснить особенности русского символизма до конца.
"В то время как поэты – реалисты рассматривают мир наивно, как простые наблюдатели, подчиняясь вещественной его основе, поэты – символисты, пересоздавая вещественность сложной своей впечатлительностью, властвуют над миром и проникают в его мистерии, - говорит Бальмонт. – Реалисты всегда являются простыми наблюдателями, символисты – всегда мыслителями. Реалисты всегда охвачены, как прибоем, конкретной жизнью, за которой они не видят ничего, - символисты, отрешенные от реальной действительности, видят в ней только свою мечту, они смотрят на жизнь из окна".
В таком же духе высказывается и А. Белый: "Не событиями захвачено все существо человека, а символами иного. Искусство должно учить видеть Вечное; сорвана, разбита безукоризненная окаменелая маска классического искусства."
Поэтому закономерно и логично звучат слова поэта: "Я не символист, если слова мои не вызывают в слушателе чувства связи между тем, что есть его "я" и тем, что он зовет "не я", - связи вещей, эмпирически разделенных, если мои слова не убеждают его непосредственно в существовании скрытой жизни там, где разум его не подозревал жизни. Я не символист, если слова мои равны себе, если они – не эхо иных звуков. "
Двойник.
Не я, и не он, и не ты.
И то же что я, и не то же:
Так были мы где-то похожи,
Что наши смешивались черты.
В сомненьи кипит еще спор,
Но слиты незримой чертой,
Одной мы живем и мечтой,
Мечтою разлуки с тех пор.
Горячешный сон взволновал
Обманом вторых очертаний,
Но чем я глядел неустанней,
Тем ярче себя ж узнавал.
Лишь полога ночи немой
Порой отразит колыханье
Мое и другое дыханье,
Бой сердца и мой и не мой…
И в мутном круженьи годин,
Все чаще вопрос меня мучит:
Когда, наконец, нас разлучат,
Каким же я буду один?
И. Анненский
Техническая сторона символизма.
Технические приемы символистов определяются, как и их идеология, их романтической природой. Существуют два поэтических стиля, которые могут быть условно обозначены, как стиль классический и романтический. Символисты, вышедшие из школы романтизма, естественно, вооружились всеми приемами этой школы.
Для романтического стиля характерно преобладание стихии эмоциональной и напевной, желание воздействовать на слушателя скорее звуком, чем смыслом слов, вызвать "настроения", то есть смутные, точнее неопределенные лирические переживания в эмоционально взволнованной душе воспринимающего. Логический и вещественный смысл слов может быть затемнен: слова лишь намекают на некоторое общее и неопределенное значение; целая группа слов имеет одинаковый смысл, определенный общей эмоциональной окраской всего выражения. Поэтому в выборе слов и их соединений нет той индивидуальности, неповторяемости, незаменимости каждого отдельного слова, которая отличает классический стиль… Основной художественный принцип – это творение отдельных звуков и слов или целых стихов, создающее впечатление эмоционального нагнетания, лирического сгущения впечатления. Параллелизм и повторение простейших синтаксических единиц определяют собой построение синтаксического целого. Общая композиция художественного произведения всегда окрашена лирическим и обнаруживает эмоциональное участие автора в изображаемом или повествовании и действии.
Поэт – романтик хочет выразить в произведении свое переживание; он открывает свою душу и исповедуется; он ищет выразительные средства, которые могли бы передать его душевное настроение как можно более непосредственно и живо; и поэтическое произведение романтика представляет интерес в меру оригинальности, богатства, интересности личности его творца. Романтический поэт всегда борется со всеми условностями и законами. Он ищет новой формы, абсолютно соответствующей его переживанию; он особенно остро ощущает невыразимость переживания во всей его полноте в условных формах доступного ему искусства.
Символисты довели эти общие для всякой романтической школы поэтические приемы до крайних пределов.
Перед луною равнодушной,
Одетый в радужный туман,
В отлива час волной послушной,
Прощаясь, плакал океан.
Но в безднах ночи онемевшей
Тонул бесследно плач валов,
Как тонет гул житейских слов
В душе свободной и прозревшей.
Н. Минский
Так как музыка – мир лирики, настроения, мечты по самой своей сущности, они выставили положение о том, что " всякий символ музыкален". Вслед за Верленом они провозгласили музыку высшей формой искусства, идеалом, к которому всякое искусство должно стремится. Лирически музыкальную напевность стиха они довели до крайности (особенно Бальмонт). Поэзия в их руках превратилась в поэзию звуков и настроений. Слово, как таковое, как драгоценный материал, из которого можно выковать классически совершенные создания, для символистов ( за исключением отдельных представителей московского символизма В. Иванова, А. Белого) утратило цену. Оно стало ценным только как звук, музыкальная нота, как звено в общем мелодическом настроении стихотворения. Чрезмерное увлечение аллитерацией часто приводило к затемнению смысла, к принесению в жертву всего, кроме звуковой стороны произведения:
Я вольный ветер, я вечно вею,
Волную волны, ласкаю ивы,
В ветвях вздыхаю, вздохнув, немею,
Лелею травы, лелею нивы.
Бальмонт
Мила, мила, мила, качала
Два темно-алые стекла,
Белей лилей, алее лала
Бела была ты и ала.
Сологуб
Тень несозданных созданий
Колыхается во сне,
Словно лопасти латаний
На эмалевой стене
Брюсов
Такому же если не гонению, то забвению подвергся в символической поэзии и живописный образ. Он у символистов почти отсутствует, как зрительная реальность. Он отодвинут далеко на задний план, окутан мистической дымкой, обволакивающей все предметы, стирающей контуры и границы, гасящий резкие краски и сливающей предмет, реальность, с нереальным "настроением", "мечтой" поэта, превращающий реальную жизнь с ее пестротой, разнообразием форм и противопоставлением в один грустный, щемящий музыкальный ход.
Я люблю усталый шелест
Старых писем, дальних слов…
В них есть запах, в них есть прелесть
Умирающих цветов.
Я люблю узорный почерк –
В нем есть шорох трав сухих,
Быстрых букв знакомый очерк
Тихо шепчет грустный стих.
Мне так близко обаянье
Их усталой красоты…
Это дерева Познанья
Облетевшие цветы.
М. Волошин
Стих поэта-символиста лишен твердого остова-поэтического скелета, мужественного, активного начала. Он мягок, певуч, женственен и в то же время у каждого поэта подчеркнута индивидуальность. Строгость формы, скованность логикой ему чужда. В итоге за музыкальностью и эмоциональностью поэт-символист создает причудливые ритмические сочетания, вносит в спокойную классическую строфу элементы порывистости, неровности или, напротив, расплавленности, размягченности, затягивания темпа. Символисты были первыми в русской поэзии, кто "сломал" классическую форму стиха, кто в области формы явился, если еще не революционером, то бунтарем.
Я люблю.
Я люблю замирание эха
После бешеной тройки в лесу,
За сверканьем задорного смеха
Я истомы люблю полосу.
Зимним утром люблю надо мною
Я лиловый разлив полутьмы,
И, где солнце горело весною,
Только розовый отблеск зимы.
Я люблю на бледнеющей шири
В переливах растаявший цвет…
Я люблю все, чему в этом мире
Ни созвучья, ни отзвука нет.
И. Анненский
Мотивы и сюжеты у поэтов-символистов.
Выбор мотивов и сюжетов у поэтов-символистов так же как и поэтические их приемы обуславливаются их идеологией и всем их поэтическим мироощущением. Излюбленным мотивом является чистая лирика, то есть передача в стихотворении своего личного переживания, чаще всего мистического и религиозного. Эти личные переживания говорят о Вечности, Тайне, Солнце, Дьяволе, Огне, Люцифере и так далее, причем все эти слова поэты-символисты пишут с заглавной буквы. Далее, особенно привлекает любовь, начиная с чисто земного сладострастия и кончая романтическим томлением о Прекрасной Даме, Господе, Вечной Женственности, Незнакомке… Пейзаж у символистов является средством выявить свое настроение. Поэтому так часто в их стихах русская, томительно-грустная осень, когда нет солнца, а если и есть, то с печальными, блеклыми лучами, тихо шуршат падающие листья, на всем "прощальная улыбка увядания", все окутано дымкой чуть-чуть колыхающегося тумана. Солнца, весны, с ее бодрящим воздухом, голубых теней, радостно сверкающего неба русского морозного дня, которые так ярко изображены на картинах русских художников-импрессионистов, поэты-символисты мало ощущали.
Осенью.
Брожу один усталым шагом
Глухой тропинкою лестной…
Певучий шелест над оврагом
Уже не шепчется со мной …
Синеют дали без привета…
Угрюм заглохший круг земли…
И, как печальная примета,
Мелькают с криком журавли…
Плывет их зыбкий треугольник,
Сливаясь с бледной синевой…
Молись, тоскующий невольник,
Свободе доли кочевой!
Ю. Балтрушайтис
Так же через призму своего настроения воспринимает поэт-символист и город. Он "стилизует" городской пейзаж так же, как "стилизует" пригород, то есть придает всему свою форму, свой колорит, свой характер. Город воспринимается символистом, как "город-Вампир", "Спрут", сатанинское наваждение, место безумия, ужаса и безысходности, ничем не утомленной тоски (Блок, Сологуб, Белый, Соловьев, Брюсов). Образом города поэт-символист пользуется лишь для того, чтобы опять-таки отметить свое настроение и переживать.
Пляски смерти.
Ночь, улица, фонарь, аптека,
Бессмысленный и тусклый свет.
Живи еще хоть четверть века –
Все будет так. Исхода нет.
Умрешь – начнешь опять сначала,
И повторится все, как встарь:
Ночь, ледяная рябь канала,
Аптека, улица, фонарь.
А. Блок
Как всякий романтик, поэт-символист любит прошлое, прошлое не вчерашнего дня, а то, которое ушло далеко, стало невозвратимым, грезой, сном, о чем можно с болью и грустью вспоминать. В прошлом опять манит поэта-символиста не реальность, а мнимая красота, ушедшая из жизни, греза, мечта. Он так же "стилизует" прошлое, как "стилизует" пейзаж, город, быт, окружающую действительность. Образы античности – Греции, Рима, библейские мотивы, фижмы, робы, кринолины, белые парики и бархатные мушки, маркизы, одетые в шелк и бархат – особенно охотно используется, как материал в стихотворениях русских символистов (Кузьмин, Белый, Блок, Брюсов).
Так же романтичны отношения поэта-символиста к быту. Он не воспринимает его как реальность, но создает из него театр марионеток, трагикомический "балаганчик", или кошмарную эпопею "Петербурга" и "Мелкого Беса", анекдотически-занятные фарфоровые фигурки Кузмина или безумную истерику "Пепла" А. Белого.
Остается еще отметить любовь символистов к прошлому русского народа и "стилизованному" быту русской деревни. Характерна любовь символистов к славянизмам в стихах, к "русскому духу", к художественному фольклору (Добролюбов, Бальмонт, Сологуб, Иванов), к образу "Руси" (Сологуб, Блок, Белый). Этот своеобразный "национализм" и "фольклор" имеет те же корни, что и любовь символистов к прошлому. Он так же порожден основной психологической стихией символизма – его романтической, лирическо-мечтательной природой.
Гимны Родине.
Люблю я грусть твоих просторов,
Мой милый край, святая Русь.
Судьбы унылых приговоров
Я не боюсь и не стыжусь.
И все твои пути мне милы.
И пусть грозит безумный путь
И тьмой, и холодом могилы, -
Я не хочу с него свернуть.
Не заклинаю духа злого,
И, как молитву наизусть,
Твержу все те ж четыре слова:
"Какой простор! Какая грусть! "
Ф. Сологуб
Калейдоскоп поэтических школ.
К концу первого десятилетия XX века символизм кончался. Уже мелькали первые зарницы футуризма. Эпоха была мрачной. Горели помещичьи усадьбы. Пухли люди от голода. Капитал готовил войну. Россия стала синеть, не от неба, а от мундира жандарма.
Литература напоминала дамочку, которая не знает жизни. Поэзия из кабинета выходила только в будуар.
Символизм, который возник как революционное противодействие натурализму и бытописательству, сыграл реакционную роль.
Борясь против литературной безграмотности корифеев натурализма, символизм был вынужден бороться и против политической сущности натурализма, уводя читателя из мира идей в мир символов, отрывая от жизни и приближая к "неземному". Борьба против формы стала борьбой против содержания.
Объективно символизм выставил социальную сущность поэзии, и некоторый политический акцент в стихах некоторых символистов звучали в сущности отказом от своих позиций.
Символизм оказался идеологом той части интеллигенции, которая была раздавлена реакцией и постепенно отказалась не только от революции, но даже от надежд на революцию.
Течение из внешне литературного стало перерождаться в философское, идеалистическое, с оттенком неохристианского и мистического. Жизнестроительство заменилось богоискательством и богоборчеством. Борясь с натурализмом, то есть с фотографированием жизни, символизм заодно вынужден был бороться и с реализмом, то есть с течением, трактовавшим сущность искусства как создание жизни. Поэзия Блока была одинока.
Символисты уверяли, что художественное произведение со стороны содержания должно допускать бесчисленное количество толкований. За внешним содержанием таятся иные, и этих иных – легионы. Однако до последних дней символизм не мог размежеваться с аллегоризмом, беря критерием различия, в сущности, только художественное совершенство.
Символизм мог существовать только в обстановке болота политической жизни. Тесно связанный с ростом буржуазии, как класса и являясь ее зеркалом, он зависел от буржуазии. Но кратковременной победительнице нужен был уже не туманный символизм, а еще более буржуазный акмеизм. Литературная фаворитка была отставлена. При первом же ветерке революции сама идея символизма пропала, как пропадает фата-моргана.
На смену символизму уже спешил акмеизм. Он вернул поэзию в вещественный, реальный, предметный мир без мистики, без тайн и проклятий. Выполнив свою роль, и он тихо ушел с арены русской поэзии, оставив после себя неизъяснимую любовь к предмету.
Затем возник футуризм. Люди самых разных политических и поэтических направлений задыхались между жерновами футуризма и символизма. Из-под жерновов размолотой поэзии посыпался имажинизм. Он родился закономерно и, толкнув поэзию на путь поэтизации, закономерно исчез.
Тень Серебряного века.
Со смертью футуризма и скорой агонией имажизма полотно серебряного века было окончено. Оно получилось ярким, сложным, противоречивым, но бессмертным и неповторимым. Оно отразило не только поэзию поколения, но и существующую действительность.
Всякое изменение социальных взаимоотношений в стране неизбежно сопровождается теми или иными переменами на фронте искусства. Литературное течение, не отражающее социальных фаз, есть только группировка.
Если течение предшествует социальным катастрофам, возвещает эти последние, помогает им родится, то течение делается социально нужным и входит в историю литературы.
Если течение последует за социальной переменой и просто резонирует, фотографически отображает, констатирует, но при этом не организует читателя, то такое течение так же входит в историю, но под кличкой эпигонства.
Глубоко ошибаются те, которые считают искусство только писарем в штабе истории. Поэт – не пророк. Искусство – это фанфары, возвещающие о новом социальном сдвиге. Искусство не только сейсмограф, сообщающий о землетрясении. Искусство само должно вызывать и вызывает потрясение.
Серебряный век стал именно той вехой, которая предрекла грядущие изменения в государстве и отошла в прошлое с приходом кроваво-красного 1917 года, неузнаваемо изменившего людские души, перевернувшего песочные часы времени, как тогда мерещелось, навсегда. Особенно высоко сияли тогда в небе две звезды: пастушеская – вечерняя Венера и красный, дрожащий Марс.
И как сегодня ни хотели нас уверить в обратном, но все кончилось после 1917 года, с началом гражданской войны. Никакого серебряного века после этого не было. В двадцатые годы еще продолжалась инерция (расцвет имажинизма), ибо такая широкая и могучая волна, каким был русский серебряный век, не могла двигаться некоторое время, прежде чем обрушиться и разбиться. Если живы были большинство поэтов, писатели, критики, философы, художники, режиссеры, композиторы, индивидуальным творчеством и общим трудом которых создан был серебряный век, но сама эпоха закончилась. Каждый ее активный участник осознавал, что, хотя люди и остались, характерная атмосфера эпохи, в которой таланты росли, как грибы после дождя, сошла на нет. Остался холодный лунный пейзаж без атмосферы и творческие индивидуальности – каждый в отдельно замкнутой келье своего творчества. По инерции продолжались еще и некоторые объединения (Дом искусств, Дом литераторов, "Всемирная литература"), но этот постскриптум серебряного века оборвался на полуслове, когда прозвучал выстрел, сразивший Гумилева.
Серебряный век эмигрировал в Берлин, в Константинополь, в Прагу, Софию, Белград, Рим, Париж. Но возродиться на чужбине ему не было суждено. Дважды в одну реку не может никто. Эмигранты увезли с собой и бережно сохранили в памяти для потомков воспоминания о серебряном веке, который захлебнулся в крови невинных жертв революции, который стал лишь бледной тенью навсегда ушедшего "старого" века. Поистине, это была самая творческая эпоха в российской истории, полотно величия и надвигающихся бед святой России.
Список использованной литературы.
Поэтические течения в русской литературе конца XIX – начала XX: Хрестоматия. – Москва, 1988 год
Русская поэзия XX века: Антология русской лирики первой четверти XX века. – Москва, 1991 год
Русская поэзия серебряного века: 1890-1917 Антология. – Москва, 1993 год
Вспоминания о серебряном веке. Москва, 1993 год
История русской литературы: XX век: Серебряный век. Москва, 1995 год
Школа классики: Серебряный век. Поэзия. – Москва, 1998 год
Мандельштам Н. Вторая книга. – Москва, 1990 год
Мариенгоф А. Мой век, мой друзья и подруги. – Москва, 1990 год
Шершеневич В. Великолепный очевидец. – Москва, 1990 год
Шамурин Е. Основные течения в дореволюционной русской поэзии. Москва, 1993 год
Русская литература XX века. Дооктябрьский период: Хрестоматия. – Ленинград, 1991 год
ШКОЛА №22
РЕФЕРАТ ПО ЛИТЕРАТУРЕ
ТЕМА: Новое поэтическое течение
Серебряного века.
Работу выполнила:
Ученица 11 “А” класса
Кендик Анна Анатольевна.
Преподаватель:
Харчевникова Т.С.
г. Воскресенск. 1999 год.