Рассказ А. П. Чехова «Ионыч»
Елена Белых
колледж Дальневосточного государственного университета
г. Владивосток
Анализ эпизода «На кладбище»: место, роль, содержательные функции
Принято считать, что чеховский рассказ «Ионыч» — это рассказ о том, как герой, поддавшись влиянию среды, опошляется, теряет свои хорошие качества и становится обывателем. Классическое произведение потому и является классическим, а классик — классиком, что они никогда не укладываются в однажды раз и, казалось бы, навсегда выведенную формулу. М. Горький одним из первых почувствовал, что критик, обращающийся к чеховским рассказам, не может идти старыми путями пересказа и “разбора” текста: “Передавать содержание рассказов Чехова ещё и потому нельзя, что все они, как дорогие и тонкие кружева, требуют осторожного обращения с собою и не выносят прикосновения грубых рук, которые могут только смять их. . . ”(1, 689)
Задача, которая стоит перед нами, — внимательно (очень внимательно!) читая покрывшийся “хрестоматийным глянцем” известный чеховский рассказ, ответить на вопрос: а был ли мальчик? Были ли предпосылки превращения “раннего” Старцева в Ионыча? Что такое истинная и мнимая интеллигентность? Какую роль в произведении играет эпизод несостоявшегося свидания героя на кладбище, в чём его эмоциональный пафос?
П. Вайль и А. Генис не без основания считают рассказ «Ионыч» “микророманом”, потому что “Чехов сумел без потерь сгустить грандиозный объём всей человеческой жизни” (2, 178).
Выявим хронотоп рассказа, то есть “взаимосвязь временных и пространственных отношений” (3, 234), или категорию “композиции и сюжета, в которой выражена неразрывная связь времени и пространства” (4, 8).
1. Действие происходит в замкнутом художественном пространстве обыкновенного провинциального города, воплощающего в себе всю “скуку и однообразие жизни” российской глубинки: “Когда в губернском городе С. приезжие жаловались на скуку и однообразие жизни. . . ”(Здесь и далее в цитатах из «Ионыча» курсив мой. — Е. Б. ). (Первая напрашивающаяся литературная ассоциация — знаменитое начало поэмы Н. В. Гоголя «Мёртвые души»: “В ворота гостиницы губернского города NN. . . ”). Интересно, что место, в которое главный герой, доктор Старцев, был назначен земским врачом, имело вполне конкретное название, звучавшее несколько необычно, — Дялиж.
2. Художественное время в рассказе. Зимой Дмитрия Ионыча “представили Ивану Петровичу. . . последовало приглашение”; “весной, в праздник — это было Вознесение”, Старцев отправился в город, “пообедал, погулял в саду, потом как-то само собой пришло ему на память приглашение Ивана Петровича, и он решил сходить к Туркиным, посмотреть, что это за люди”. После первого визита “прошло больше года”, и вот он вновь в доме Туркиных. “Приближалась осень, и в старом саду было тихо, грустно и на аллеях лежали тёмные листья”. Именно на исходе лета Старцев приехал по просьбе занемогшей Веры Иосифовны, “и после этого стал бывать у Туркиных часто, очень часто”. В такой “несогласованности”, контрастности жизни умирающей природы и зародившейся любви героя внимательный читатель почувствует начало конца любовных отношений Дмитрия Ионыча и Котика. (Литературная ассоциация: тот же самый принцип образного, психологического параллелизма, основанный на уподоблении внутреннего состояния человека жизни природы, блестяще применил в романе «Обломов» И. Гончаров, исследуя историю любви Ильи Обломова и Ольги Ильинской. )
Чехов скупо говорит о врачебной практике Старцева, но выбранные из текста короткие цитаты красноречиво свидетельствуют о необратимых переменах, происшедших с молодым врачом: “. . . в больнице было очень много работы, и он никак не мог выбрать свободного часа. Прошло больше года в трудах и одиночестве”; “В городе у Старцева была уже большая практика. Каждое утро он спешно принимал больных у себя в Дялиже, потом уезжал к городским больным”; “Было у него ещё одно развлечение. . . по вечерам вынимать из карманов бумажки, добытые практикой”; “У него в городе громадная практика, некогда вздохнуть. . . У него много хлопот, но всё же он не бросает земского места, жадность одолела (мы слышим негодующий, презрительный голос рассказчика, выражающего авторскую позицию. — Е. Б. ), хочется поспеть и здесь и там. . . Принимая больных, он обыкновенно сердится, нетерпеливо стучит палкой об пол и кричит своим неприятным (вновь яркая оценочная деталь! — Е. Б. ) голосом:
—Извольте отвечать только на вопросы! Не разговаривать!”
Рассказ построен по законам романного жанра. В нём есть и экспозиция, и завязка, и кульминация, и развитие действия, и эпилог. “Поразительно, но в коротком «Ионыче» нашлось место даже для почти обязательной принадлежности романа — вставной новеллы” (2, 180).
Место этой новеллы — эпизода «На кладбище» — между первой и второй цитатами описания службы Дмитрия Старцева: “Прошло больше года” с тех пор, когда он впервые побывал у Туркиных, — и вот он уже спешно принимает больных на “земском месте” и уезжает за “бумажками” в город. Почему произошла такая метаморфоза с доктором? Где начало падения человеческого в человеке? В конце концов, за какое время произошли столь глубокие перемены?
Эпизод имеет свой микросюжет: мотивом к, казалось бы, нелогичному, абсурдному появлению Дмитрия Ионыча Старцева на кладбище является его внезапно вспыхнувшая страсть к Котику. Почему Старцев неожиданно решился на такой экстравагантный поступок, поддался наваждению? Русские классики не единожды проверяли своих героев на нравственную состоятельность, высокую человечность. Вспомним Онегина, Печорина, Базарова. . . Все они прошли проверку любовью. Давно подмечено, что у Чехова нет исключительных героев, необыкновенных, на грани жизни и смерти обстоятельств. Всё тривиально, буднично, до отчаяния обыкновенно. Горький писал по поводу рассказа «В овраге»: “В рассказах Чехова нет ничего такого, чего не было бы в действительности. Страшная сила его таланта именно в том, что он никогда ничего не выдумывает от себя, не изображает того, «чего нет на свете». . . Он никогда не приукрашивает людей. . . Чехов очень много написал маленьких комедий о людях, проглядевших жизнь. . . ” (1, 690). Дмитрию Ионычу Старцеву тоже выпало испытание любовью. И вовсе не случайно эпизод несостоявшегося свидания с Котиком является кульминацией всего рассказа, наивысшей точкой напряжения, проверкой героя, неким рубежом.
Вспомним, как доктор попал на кладбище. Котик после разговора с ним “вдруг” встала со скамьи “под старым широким клёном”, “потом неловко сунула ему в руку записку и побежала в дом и там опять села за рояль”. В записке Старцев прочёл: “Сегодня, в одиннадцать часов вечера, будьте на кладбище возле памятника Деметти”. Первой его реакцией, когда он пришёл в себя, были мысли о том, что “это совсем не умно”, “для чего?” Анализируя этот эпизод, проследим, как изменяется душевное, психологическое состояние героя во время ожидания Котика.
Старцев “входит в эпизод” с надеждой. “У всякого свои странности, — думал он. — Котик тоже странная и — кто знает? — быть может, она не шутит, придёт”. Далее следуют слова рассказчика: “. . . и он отдался этой слабой, пустой надежде, и она опьянила его”. Если эпитет слабая выражает только то, что выражает, то пустая — это уже авторское знание о том, что Котик не придёт, и — глубже — о пустых хлопотах по поводу духовного взлёта Дмитрия Ионыча. “Выходит из эпизода” герой, произнеся знаменитое: “Ох, не надо бы полнеть!”
Экспозицией эпизода являются мысли обескураженного Старцева. Его речевая характеристика дана в форме несобственно-прямой речи. Создаётся впечатление незаметного проникновения автора в мысли Дмитрия Ионыча. Экспозиция занимает один абзац и даёт обильную пищу для рассуждения. Начало: “Было ясно: Котик дурачилась”. Первое безличное предложение в составе сложного, кажется, не даёт оснований Старцеву для ненужных рассуждений по поводу глупой затеи Екатерины Ивановны. Конец абзаца таков: “. . . а в половине одиннадцатого вдруг взял и поехал на кладбище”. Противительный союз а подчёркивает импульсивность решения, частица и усиливает это впечатление. Слово “вдруг” — это слово “достоевское”, а не чеховское. Это герои Достоевского “вдруг”, неожиданно принимают решения, часто противореча самим себе. Ничто, как видим, не предвещало такого поступка доктора Старцева. (К слову, “вдруг” появится в рассказе только четыре раза: впервые — когда Котик “вдруг стала и пошла к дому”; вторично — в финале эпизода «На кладбище» — именно эта деталь будет иметь символический смысл; третье “вдруг” станет причиной страстного поцелуя в коляске, когда “лошади круто поворачивали в ворота клуба, и коляска накренилась”; в последний раз это наречие встретится в тексте тогда, когда уже через четыре года Старцеву, сидящему на скамье в саду с Екатериной Ивановной, “вдруг” станет “грустно и жаль прошлого”. )
Вернёмся к мыслям доктора перед его поездкой на кладбище. “Кому в самом деле придёт серьёзно в голову назначать свидание ночью, далеко за городом, на кладбище, когда это легко можно устроить на улице, в городском саду?” Дмитрий Ионыч понимает абсурдность предложения Котика. “И к лицу ли ему, земскому доктору, умному, солидному человеку, вздыхать, получать записочки, таскаться по кладбищам, делать глупости, над которыми смеются теперь даже гимназисты? К чему поведёт этот роман? Что скажут товарищи, когда узнают?” В этом отрывке интересны два момента.
Впервые даётся самооценка Старцева. Какую бы косвенную характеристику ни давали герою другие персонажи, это будет его “заочное” определение (термин М. Бахтина). Как видим, у Дмитрия Ионыча достаточно высокая самооценка, которая имела основание быть с самого начала рассказа. Вспомним: “И доктору Старцеву. . . тоже говорили, что ему, как интеллигентному человеку, необходимо познакомиться с Туркиными”. Значит, семья Туркиных считается интеллигентной. Планка “интеллигентного человека”, безусловно, снижена. Широко известны слова самого Чехова из его письма брату о воспитанных людях — следует читать: интеллигентных. “Чтобы воспитаться и не стоять ниже уровня среды, в которую попал, недостаточно прочесть только Пиквика и вызубрить монолог из Фауста. Тут нужны беспрерывный дневной и ночной труд, вечное чтение, штудировка, воля. Тут дорог каждый час”. Мы увидим в рассказе “интеллигентную” семью Туркиных и будем судить об уровне “среды”, в которую попал Старцев, со слов рассказчика, то есть гораздо раньше, чем сам герой.
Итак, Старцев оценивает будущее “предприятие” с точки зрения обывателя: “. . . таскаться по кладбищам. . . К чему поведёт этот роман? Что скажут товарищи, когда узнают?” Кто из героев русской литературы, стоящий выше среды, оглянулся на общественное мнение? Вспоминается Онегин перед дуэлью с Ленским. (“. . . Но шёпот, хохотня глупцов. . . ”). Ситуации разные, но суть одна. Хотя нет, здесь не всё так однозначно. Мысленно Онегин всё же даёт оценочную характеристику представителям “общественного мнения”. Чеховский же “герой” “не дотягивает” до героя. Называем мы его так, исходя из литературоведческого термина. “Так думал Старцев, бродя в клубе около столов, а в половине одиннадцатого. . . ” Старцев — не Раскольников, который идёт “не своими ногами” убивать старуху процентщицу, потому что решение давным-давно принято. Старцеву даёт шанс автор, даёт шанс остаться наедине с самим собой, с миром, “где нет жизни”, шанс сделать какие-то важные открытия. Такова экспозиция эпизода.
Завязка эпизода начинается с важнейшей предметной детали, участвующей в развитии сюжета: “У него уже была пара лошадей и кучер Пантелеймон в бархатной жилетке”. В начале рассказа Старцев, побывав у Туркиных, “отправился пешком к себе в Дялиж”. Сейчас у него есть и пара лошадей, и кучер в бархатной жилетке. Казалось бы, что в этом плохого? В эпилоге передвижение Старцева описывается так: “Когда он, пухлый, красный, едет на тройке с бубенчиками и Пантелеймон, тоже пухлый и красный, с мясистым затылком, сидит на козлах, протянув вперёд прямые, точно деревянные, руки, и кричит встречным: «Прррава держи!», — то картина бывает внушительная, и кажется, что едет не человек, а языческий бог”. В этом описании нет иронии, это сарказм, бичующий полное уничтожение человеческого в человеке. “Деревянные руки” Пантелеймона как бы находят своё продолжение в детали, характеризующей Ионыча: в руках у него всегда палка, которой он, приходя в очередной дом, “назначенный к торгам”, “тычет во все двери”, или, “принимая больных”, “нетерпеливо стучит. . . о пол”. Зеркальное отражение хозяина в слуге мы встретим в «Обломове» (Обломов — Захар), в «Отцах и детях» (Павел Петрович — Прокофьич). Отражение в слугах манеры поведения, портретных характеристик хозяев делает последних более уязвимыми, является своеобразной пародией на них, и таким образом автор достигает поставленной перед собой цели.
Но в эпизоде несостоявшегося свидания Старцев ещё не Ионыч из эпилога. Герой “оставил лошадей на краю города, в одном из переулков, а сам пошёл на кладбище пешком”. “Что скажут товарищи, когда узнают?” Может быть, подразумевается это опасение? Скорее всего, да. Но всё же смысл этой детали не только в этом. Расстояние было не близким: “С полверсты он прошёл полем”. Старцев шёл пешком в последний раз!
В половине одиннадцатого он “вдруг взял и поехал на кладбище”, в полночь “в церкви стали бить часы”; на следующий день он скажет Екатерине Ивановне о том, что ждал её “почти до двух часов”; рассказчик отметит, что герой “потом часа полтора бродил, отыскивая переулок, где оставил своих лошадей”. Итак, хронотоп эпизода: художественное пространство — кладбище, не самое весёлое место на земле, на котором, собственно, и остался живой Дмитрий Ионыч; границы художественного времени эпизода составляют примерно четыре часа. Целых четыре часа “таскаться по кладбищам”! Только четыре часа, за которые Старцев превратился в Ионыча. Бывают в жизни часы и даже минуты, когда человек остаётся “голым”, один на один с мирозданием; когда невероятным образом сходятся два космоса — макро- и микро-. (Вспомним князя Андрея, лежащего на поле Аустерлица, и высокое небо, открывшееся ему. ) Человек должен по достоинству оценить выпавшую ему счастливую карту, должен выйти из соприкосновения с вечностью иным, другим, обновлённым. Такая минута настала в жизни земского доктора на окраине губернского города С.
Чехов владел всеми приёмами художественной изобразительности, в том числе и разными способами построения описаний. Эпизод «На кладбище» является блестящим примером принципа психологического параллелизма. “Светила луна. Было тихо, но тепло по-осеннему. В предместье, около боен, выли собаки”. Картина жутковатая, а Старцев, как видим, не робкого десятка. “Кладбище обозначалось вдали тёмной полосой, как лес или большой сад”.
Мотив сада — важный мотив и в рассказе «Ионыч», и “вершинный образ всего чеховского творчества” (2, 187). Сад — это неизменная, вечная декорация, на фоне которой развиваются и заканчиваются отношения Старцева и Екатерины Ивановны. В доме Туркиных “половина окон выходила в старый тенистый сад”; “когда Вера Иосифовна закрыла свою тетрадь” с романом о том, “чего никогда не бывает в жизни”, “в городском саду по соседству” хор песенников под оркестр пел «Лучинушку», “и эта песня передавала то, чего не было в романе и