Гений и злодейство - две вещи несовместные
В пьесе Сальери долго не может овладеть собой. Не может успокоиться даже тогда, когда Моцарт играет ему свою новинку. Слушает ли её Сальери? Наверняка не очень внимательно, поточу что в это время его воображение еще занято трактирным скрипачем. Он и сам скажет об этом, едва замрут последние аккорды Моцартовой музыки:
Ты с этим шел ко мне
И мог остановиться у трактира
И слушать скрыпача слепого! – Боже!
Ты, Моцарт, недостоин сам себя.
Да и в следующей, второй сцене, конечно, искренне удивлен Сальери, узнав, что Моцарт пишет реквием. И, конечно, навряд ли он бы удивился, если б вслушался в то, что говорил ему Моцарт после ухода скрипача, перед тем как сыграть ему свою новую вещь:
Представь себе… кого бы?
Ну, хоть меня – немного помоложе;
Влюбленного – не слишком, а слегка –
С красоткой, или с другом – хоть с тобой,
Я весел… Вдруг: виденье гробовое,
Внезапный мрак иль что-нибудь такое…
Пушкин знает законы музыки. Его Моцарт рассказывает другу не музыку, а о том душевном состоянии, в каком она была написана, делится с тревожными предчувствиями, о которых заговорит еще громче во второй сцене. Но Сальери сейчас его не слушает, не слышит. Вот почему так неконкретна его восторженная оценка нового произведения Моцарта.
Какая глубина!
Какая смелость и какая стройность!
Он, кажется, ощущает и сам, что его рецензия слишком абстрактна, и потому старается расцветить её:
Ты, Моцарт, бог, и сам того не знаешь;
Я знаю, я.
Но гармоническое ухо Моцарта улавливает неоправданное повышение регистра тона, и он возвращает друга, так сказать, с небес на землю:
Ба! право? может быть…
Но божество моё проголодалось.
Странно бы поверить, что Сальери действительно считает Моцарта богом. Особенно после того, как тот привел к нему в дом трактирного скрипача, раздувшего в душе Сальери бушующий костер зависти.
Ведь если до встречи со скрипачем Сальери выражал свое удовлетворение тем, что
Слава
Мне улыбнулась; я в сердцах людей
Нашел созвучия своим созданиям, -
если он в это верил или хотя бы хотел в это верить, то приведенный Моцартом старик не оставил от его веры камня на камне. А закончил так:
Не я один с моей глухою славой…
С “глухою”- то есть со славой, нашедшей отклик в немногих сердцах, с очень малой, очень узкой, очень ограниченной известностью! На собственную погибель привел Моцарт слепца скрипача к Сальери, превратив его из злейшего своего завистника в злейшего врага! (от зависти до вражды – один шаг)
Потому что слава цель и смысл существования Сальери в музыке, которая для него всего лишь средство к достижению славы, подножие на пути к ней.
Сальери и сам свидетельствует, что устремился к славе сразу же, как только взялся за сочинительство. Свидетельствует, так сказать, косвенно – не желая того, не замечая, что проговаривается. Потому что собирался утвердить о себе прямо противоположное впечатление:
Я стал творить, но в тишине, но в тайне,
Не смея помышлять ещё о славе.
Но, вспоминая о первых своих шагах в творчестве, описывая, как именно “стал творить”, он не только не подтверждает, что слава его в то время не занимала, но наоборот – показывает, что лишь о ней и думал, “помышлял”, “смел помышлять”:
Нередко, просидев в безмолвной келье
Два – три дня, позабыв и сон, и пищу,
Вкусив восторг и слёзы вдохновенья,
Я жёг мой труд и холодно смотрел,
Как мысль моя и звуки, мной рождённы,
Пылая с лёгким дымом исчезали.
Ибо чем же ещё, если не помыслом о славе, объяснить хладнокровное уничтожение Сальери даже тех своих опусов, благодаря которым он вкусил “восторг и слезы вдохновенья”, которые ощутил как “мной рождены”- физической частичкой самого себя? Чем объяснить такое его самоедство, если не расчетливым прикидыванием , примериванием, лосягают или нет его создания до известных, знаменитых, прославленных образцов?
Время сумело примирить Сальери со славой. Он и сам вышел на тропу известности, Однако Сальери недобро памятлив на чужой успех.Но почему же всего этого не видит в Сальери Моцарт? Конечно, прежде всего потому, что Сальери безупречно играет роль друга Моцарта, а тот не может распознать его игры. Не может не по простодушию и не потому, что якобы лишен проницательности, а потому что Сальери ни разу не дал ему повода что-либо заподозрить.
Величайшее психологическое мастерство Пушкина проявляется в этой трагедии в том, что его герои говорят на разных языках, но Сальери так умно при этом приспосабливается к собеседнику, что тот убежден, что они – союзники, единомышленники. Эта убежденность особенно сказывается в его обращенном к Сальери тосте, который выражает не только огромную приязнь, не только громадное доверие к Сальери, но и неколебимую уверенность Моцарта в их сопричастности друг другу:
За твоё
Здоровье, друг, за искренний союз,
Связующий Моцарта и Сальери,
Двух сыновей гармонии.
Трагикомизм ситуации здесь состоит в том, что с этими словами Моцарт выпивает яд, так и не сумев понять, с кем имеет дело.
Постой же: вот тебе,
Пей за мое здоровье.(…)
Ты, Сальери,
Не в духе нынче…
Осмысливая трагедию “Моцарт и Сальери” как трагедию о дружбе, С. Н. Булгаков писал: “Что есть дружба, не в психологии ее, но в онтологии? Не есть ли она выход из себя в другого (друга) и обретение себя в нем, некоторая актуализация двуипостасности и, следовательно, преодоление самоограниченности самоотречением? В друге не зрится ли то, что желанно и любимо выше своего Я, и не есть ли это – созерцание себя через Друга в Боге? Оказавшийся
жертвой предательства Моцарт – “друг Моцарт”, как назовет его в этот момент Сальери, своим “мы” окончательно скрепляет не только выбор и поступок, но и Судьбу – оставаться самим собою, - и потому на пороге смерти открывается для него некий высший, сверхличный и сверхматериальный источник силы, который придает спокойную уверенность его словам:
Нас мало избранных, счастливцев праздных,
Пренебрегающих презренной пользой,
Единого прекрасного жрецов…
Этот простодушный “ребенок, чудак, на которого могут в лучшем случае улыбнуться все понимающие “взрослые”, оказывается, знал все: прежде всего меру им сделанного; знал, что такое гений и какую цену платит он за право быть собой; знал, какая страшная это опасность и вместе с тем какое великое счастье. И вопрос “не правда ль?” звучит здесь скорее не как “приглашение к диалогу”, а почти как требование следовать открывшейся истине – в упрочение верности слов, в которых уже не догадка прозрение – свидетельство.
Так завершается “трагедия Моцарта”, в духовном опыте которого для Пушкина открывается выход из бездны – к единому источнику Красоты, Добра и Истины.
Когда речь заходит о том, что Бомарше кого-то отравил, Моцарт произносит знаменитые слова:
Он же гений,
Как ты да я. А гений и злодейство –