Случай Фадеева

называли это — “партийностью”.

И теперь, когда все можно было бы исправить, сказалась примитивность,   невежественность — при   возмутительной   доле самоуверенности — тех, кто должен был бы все это исправить. Литература отдана во власть людей неталантливых, мелких, злопамятных.

Единицы тех, кто сохранил в душе священный огонь, находятся в положении париев и — по возрасту своему — скоро умрут.

И нет никакого уже стимула в душе, чтобы творить...

Созданный для большого творчества во имя коммунизма, с шестнадцати лет связанный с партией, с рабочими и крестьянами, одаренный богом талантом незаурядным, я был полон самых высоких мыслей и чувств, какие только может породить жизнь народа, соединенная с прекрасными идеалами коммунизма.

Но меня превратили в лошадь ломового извоза, всю жизнь я плелся под кладью бездарных, неоправданных, могущих быть выполненными любым человеком неисчислимых бюрократических дел.

И даже сейчас, когда подводишь итог жизни своей, невыносимо вспомнить все то количество окриков, внушений, поучений и просто идеологических порок, которые обрушились на меня, кем наш чудесный народ вправе был бы гордиться в силу подлинности и скромности внутреннего глубоко коммунистического таланта моего.

Литература — этот высший плод нового строя — унижена, затравлена, загублена.

Самодовольство нуворишей от великого ленинского учения, даже тогда, когда они клянутся им, этим учением, привело к полному недоверию к ним с моей стороны, ибо от них можно ждать еще худшего, чем от сатрапа Сталина.

Тот был хоть образован, а эти — невежды.

Жизнь моя как писателя теряет всякий смысл, и я с превеликой радостью как избавление от этого гнусного существования, где на тебя обрушивается подлость, ложь, клевета, ухожу из этой жизни.

Последняя надежда была хоть сказать это людям, которые правят государством, но в течение уже 3-х лет, несмотря на мои просьбы, меня даже не могут принять.

Прошу похоронить меня рядом с матерью моей.

13/V.56.                                                                                                    Ал. Фадеев».

Несмотря на то, что советская власть не одобряла самоубийств и по мере возможности их скрывала, замолчать поступок Фадеева было невозможно: по статусу он был слишком заметен. Его похоронили с почетом, романы «Разгром» и вторая редакция «Молодой гвардии» надолго остались в школьных программах. Недописанный роман «Последний из удэге», задуманный автором как роман-эпопея, был забыт.

Возвращаясь к последним годам его жизни перед самоубийством, видишь, что, как ни был встревожен Фадеев, как ни старался убедить он своих собеседников, что печется об искусстве, — с ним произошло самое страшное, что только может произойти с писателем: он окончательно лишился способности говорить на нормальном языке. «Идеологическое» съело «бытовое» и художническое и здесь. Речь его стала полна канцеляризмов, мертвых слов, ее внутреннее строение отражало схоластику обюрокраченной, застывшей мысли. Размышляя об искусстве, он говорил сухими, бесцветными фразами.

В записях разговора начала 50-х годов, сделанных его другом Ю. Либединским, мы встречаемся со стилем, неестественным для дружеской беседы: «“Наверное, нужно будет наладить основательное изучение читательских оценок, — сказал он (Фадеев. — Г. Б.) — но должны быть организованы серьезные общественные обсуждения каждого художественного произведения по его выходе”.

В дальнейшем разговоре, — продолжал Либединский, — я выразил свой взгляд на один из существенных вопросов литературы — вопрос о воспитании молодого поколения писателей...

Не оспаривая моего взгляда, Саша сказал:

— Главная трудность роста нового поколения писателей, — и это относится целиком ко всему этому поколению, — что органический интерес к творчеству великих русских писателей отсутствует даже в тех из них, кто с этими произведениями знаком... а что уже говорить о тех, кто даже не считает нужным читать классиков...»23

Мышление штампами означало потерю контакта с реальностью на глубинном уровне — уровне языкового общения с читателем. Даже тогда, когда Фадеев рассказывал о своей работе над романом «Черная металлургия», Либединский чувствовал, что «в этой работе Фадеев остался верен молодым нашим мечтам изображения жизни социалистического предприятия»24 . Позади была романтическая «Молодая гвардия» (1945), громившие ее дискуссии (1947) и вымученный второй вариант (1951), переработанный по указке партии. Позади была война, позади был голод, в 1949—1951 годах вовсю рубили головы космополитов. Фадеев возглавил тогда Союз писателей.

Корнелий Зелинский вспоминал об одном собрании в Центральном Доме литераторов, где Фадеев громил своих товарищей-критиков — Ю. Юзовского, А. Гурвича и других: «Голос его тогда был беспощаден, и, казалось, что этот голос был похож на ветер, который срезает верхушки деревьев»25.

Фадеев плыл по течению как «слуга партии». Это может многое объяснить в его поведении и творчестве, но ничего не может оправдать.

…Современники Фадеева, которые хотели бы передать потомкам добрую память о нем, в 50—60-е годы говорили о его, возможно, раздвоении (то же потом говорили о К. Симонове, А. Суркове, Н. Тихонове), о его якобы страданиях, рожденных поздним прозрением того, что он, художник, принес себя в жертву политике и общественной деятельности. Но ведь ясно видно — никакого раздвоения не было: в теории он ратовал за «диалектико-материалистический метод»; в художественной, как тогда говорили, практике он именно этот метод и применял. Иначе и быть не могло: отождествив себя с революционной культурой, Фадеев был обречен на то, чтобы (как и многие другие) петь ее голосом.

Но Фадеев не был Дон Кихотом — это вам не Воронский, не Лежнев, не Горбов… Это другой тип — не из «нормальной» литературы.

Он разделял не только идеологические идеи партии, но и ее требование художественного волюнтаризма, и ее «заказ» на несвободу творчества. Насилие над собой, на которое он пошел после разгрома «Молодой гвардии» в варианте 1945 года, было того же рода художественным и нравственным компромиссом, который имел место и до, и после появления романа. У Фадеева не было зазора между ментальностью революционного  политика,  администрированием  в  литературе  и творчеством. И это, вероятно, было самым главным и самым губительным для типа революционного писателя, характерно представленного Фадеевым.

Каков же был механизм перерождения революционного писателя в жестокого прагматика и конформиста? Был ли он еще и жертвой?

Наиболее точными представляются суждения Л. Я. Гинзбург. «Вопросы человеку, — считает она, — внушают те культурные системы, в которые он включен. Вопросы о смысле жизни и смерти, о справедливости, об обязательности этического акта, о вере и неверии»26 .

Но,   продолжает   она,   здесь   все-таки   нет   железной предопределенности:   на   «первичную   ценностную   ориентацию» наслаивается личный опыт, личные склонности. И происходит так: «В некий момент юный писатель подключается к существующим направлениям, школам, эпохальным идеям (философским, общественным, общекультурным, литературным). Так он начинается. А потом он может добавлять, изменять, сам основывать школы»27 .

Революционные писатели оказались намертво вписаны в системы представлений и норм революционной культуры. Подключившись к ней, они сделали и личный выбор. «Первичную ценностную ориентацию» революционной культуры они не смогли и не захотели ни изменять, ни опровергать, поэтому нет оснований считать их жертвами советской системы.

«Случай Фадеева» шире и глубже его личной судьбы.

Список литературы

1 Независимая газета. 1999. 29 сентября.

2 Там же.

3 Цит. по: Зелинский К. А. А. Фадеев. Критико-биографический очерк. М., 1956. С. 75.

4 Постановление Политбюро ЦК ВКП(б) о наказании А. А. Фадеева от 23 сентября 1941 г. // Власть и художественная интеллигенция. Документы 1917—1953. М.: МФД, 2002. С. 475.

5 Деятели литературы и искусства на приеме у И. В. Сталина // Там же. С. 689—691.

6 В. Л. Дайреджиев, И. Л. Альтман — известные советские театральные критики.

7 Власть и художественная интеллигенция. С. 657.

8 Власть и художественная интеллигенция. С. 657—658.

9 Там же. С. 658.

10 Власть и художественная интеллигенция. С. 658.

11 Там же.  

12 Там же.

13 Власть и художественная интеллигенция. С. 658.

14 Там же. С. 658—659.

15 Там же. С. 659.

16 Власть и художественная интеллигенция. С. 681—682.

17 А. Фадеев, К. Симонов. О мерах Секретариата Союза Писателей по освобождению писательской организации от балласта // Файман Григорий. Уголовная история советской литературы и театра. М.: Аграф, 2003. С. 47.

18 Там же.

19 Там же. С. 49.

20 Там же.

21 Там же.

22 А. Фадеев, К. Симонов. О мерах Секретариата Союза Писателей по освобождению писательской организации от балласта. C. 50.

23 Либединский Юрий. О Фадееве // Вопросы литературы. 2000. № 3. С. 237.

24 Либединский Юрий. О Фадееве // Вопросы литературы. 2000. № 3. С. 238.

25 Зелинский К. Указ. соч. С. 238.

26 Гинзбург Л. Человек за письменным столом. Л.: Советский писатель, 1989. С. 325.

27 Там же.

Если Вам нужна помощь с академической работой (курсовая, контрольная, диплом, реферат и т.д.), обратитесь к нашим специалистам. Более 90000 специалистов готовы Вам помочь.
Бесплатные корректировки и доработки. Бесплатная оценка стоимости работы.

Поможем написать работу на аналогичную тему

Получить выполненную работу или консультацию специалиста по вашему учебному проекту
Нужна помощь в написании работы?
Мы - биржа профессиональных авторов (преподавателей и доцентов вузов). Пишем статьи РИНЦ, ВАК, Scopus. Помогаем в публикации. Правки вносим бесплатно.

Похожие рефераты: