Зеркало Шекспира
И здесь можно вернуться к сонету 59. Скорее всего, В. Шекспир твердо уверился в том, что никто до него на деле не решал задачу познания самого себя, именно потому, что нигде не нашел даже признаков попыток уяснения условий этой задачи, а нашел только «слова, слова, слова». Кроме того, он убедился в том, о чем, повторяя Гомера, написал в «Троиле и Крессиде» (III, 3):
Никто ни разу не был почитаем
Сам по себе; нас чтут лишь за дары
Слепого случая…
Как зародилось у В. Шекспира понимание условий решаемой им задачи видно уже из слов Бассанио в пьесе «Венецианский купец» (V, 1):
…клянусь тебе твоими
Прекрасными глазами, где себя
Я вижу сам…
Положение, содержащееся в словах Бассанио, получает развитие во второй части «Генриха IV» (II, 3) в словах Леди Перси о своем сыне:
Был зеркалом наш Гарри,
В которое смотрелась молодежь…
И, наконец, окончательно, мысль В. Шекспира выкристаллизовалась в слова Марка Брута в «Юлии Цезаре»:
…ведь себя мы можем видеть
Лишь в отражении, в других предметах.
(I, 2. Перевод М. Зенкевича)
Нашла эта мысль свое отражение и в «Гамлете» в диалоге Гамлета с Озриком. Но наиболее определенно В. Шекспир выразил ее в «Троиле и Крессиде» (III, 3) в диалоге Улисса и Ахилла:
Улисс: Чудак один мне пишет,
Что человек, владеющий дарами
Душевными иль внешними, не может
Познать своих сокровищ до тех пор,
Пока в других они не отразились….
Ахилл: Это
Естественно…
Ведь лишь по отраженью наших взоров
Во взорах тех, кого мы созерцаем,
Мы познаем себя. Понятно все!
Результат своих размышлений В. Шекспир представил широкой общественности во второй сцене пятого акта трагедии «Гамлет». Естественно, это представление отличается не только изобретательностью, но и особенной изящностью. Самым интересным здесь является то, что трудности в восприятии мысли В. Шекспира возникли не у его соотечественников, а у его переводчиков. Поскольку главная мысль В. Шекспира, ради выражения которой, собственно, и написан-то «Гамлет», содержится в диалоге Гамлета с недотепой Озриком, соотечественники В. Шекспира и пролетают ее с лихостью марсовых «Дракона». Переводчики же по роду своей деятельности подходят к тексту более внимательно и потому не могли не споткнуться на следующих словах Гамлета: «I dare not confess that, lest I should compare with him in excellence, but to know a man well, were to know himself».
В книге10 В.И. Пешкова, предложившего свой вариант перевода трагедии «Гамлет», в комментарии к этим словам Гамлета вставшие перед русскими переводчиками трудности показаны достаточно четко:
«Я не так самонадеян сравниваться с ним в отличиях; но ведь, чтобы узнать человека поглубже, нужно познавать его I dare not confess that, lest I should compare with him in excellence; but, to know a man well, were to know himself (выделено В.И.Пешковым – Авт.) Сложное место. АК (В.И.Пешковым приняты следующие сокращения имен переводчиков “Гамлета”: АК – А.И.Кронеберг, КР – в.кн. Константан Романов, Л- М.Л.Лозинский, АР- А.Д.Радлова, М- М.М.Морозов, БП- Б.П.Пастернак – Авт.) Этим знанием я не могу похвастаться, чтобы не равнять себя с ним, так как знать совершенно другого–– значит знать самого себя КР Не дерзаю в этом признаться; ибо хорошо знать другого все равно, что знать самого себя Л Я не решаюсь в этом сознаться, чтобы мне не пришлось притязать на равное с ним совершенство; знать кого-нибудь вполне – это было бы знать самого себя АР Этого бы я не посмел признать, боясь сравнения с ним в высоком искусстве. Чтобы знать человека хорошо, надо знать самого себя М Я не смею этого утверждать, чтобы не сравнивать самого себя с его совершенством. Ведь чтобы знать хорошо другого, нужно прежде знать самого себя БП Не смею судить, чтобы не быть вынужденным с ним меряться. Хотя, вообще говоря, себя вполне узнаешь только из сравнения с другими По смыслу такой перевод, восходящий к высказываниям античных мудрецов (Познай самого себя), вполне приемлем, но вообще-то не обязателен».
Для понимания сути вставшей перед переводчиками трудности, иллюстрируемой приведенным отрывком из книги В.И. Пешкова, в котором все знаки, пробелы и т.п. полностью соответствуют оригиналу, нужно вспомнить одно, ставшее крылатым выражение В. Шекспира: «Краткость – душа ума». Всю же душу своего ума В. Шекспир вложил не только в несколько слов «…to know a man well, were to know himself», но и в одно из них – «himself», поскольку именно оно является ключом к пониманию смысла всех этих слов.
Переводчики, заметно, каким-то образом чувствовали связь этих шекспировских слов со словами «Познай самого себя». Но их смущало именно слово «himself» . Например, в приводившихся выше словах Эскала из пьесы «Мера за меру» такой сложности нет. На вопрос о склонностях герцога он по-английски отвечает так: «One that, above all other strifes, contended especially to know himself». Эти слова с полным на то основанием и с чистой совестью можно так и перевести: «Самая главная – познать самого себя». Смысл понятен: его (герцога) самая главная склонность – понять (его) самого себя». То есть Эскал как-бы отвечает так, как на этот вопрос ответил бы сам герцог.
Но в «Гамлете» Гамлет говорит не за Лаэрта, не пересказывает Лаэрта. Гамлет от своего лица говорит о Лаэрте. Он говорит о том, как можно познать его – Лаэрта. И он говорит о том, что нужно познать, чтобы можно было познать его – Лаэрта. Поэтому любой добросовестный переводчик должен понимать, что в этом контексте слово «himself» нельзя переводить просто словами «самого себя». Вместе с тем, любой здравомыслящий переводчик должен понимать, что знать кого-нибудь вполне, совершенно знать некого человека вовсе не означает вполне, совершенно знать его – Лаэрта.
Так вот. Чтобы стать англичанестее англичан и переводчестее всех переводчиков «Гамлета», нужно понять одну простую вещь. Когда Гамлет говорит «a man», он имеет в виду не «какого-то человека», а только и именно «человека в общем». То есть, Гамлет употребляет здесь слово «a man» в том смысле , в каком его употреблял сам Гамлет в отношении своего покойного отца, в каком Антоний употреблял это слово в отношении Марка Брута. В том смысле, в каком его употребил Генрих VI в одноименной драме (Часть 3, III, 1), говоря о себе : «I…a man at least, for less I should not be. – Я… в крайней мере – человек, и меньшим я быть не могу». В том смысле, в каком в «Буре» (I, 2) его употребил Фердинанд, отметая притворные подозрения Просперо: «No, as I am a man. – Нет, ведь я – человек». А если знать, что в общем есть человек, то знать можно не только его, Лаэрта, но и себя самого и многих, многих других людей. Таким образом, главное назначение слова «himself» состоит в том, чтобы указать на общий смысл слова «a man».
Полезно увидеть, что и в данном случае В. Шекспир снова применяет прием, использованный им в комедии «Двенадцатая ночь», когда он значением слова «кокни» поясняет значение слов «великовозрастный пентюх». А еще перед этим в конце первого акта он смыслом слова «вывихнуто» поясняет смысл слова «время».
Но никто, в том числе англичане и мысли не допускали о таком смысле этих слов Гамлета именно потому, что они не поняли смысла слов Гамлета в конце первого акта, и никакого особого смысла и не искали ни в этой трагедии, ни в других произведениях В. Шекспира, тем более в сонетах. А между тем сонет 91 много мог бы дать для понимания слов Гамлета о Лаэрте:
Кто титулом гордится, кто умом,
Кто кошельком, кто силой кулаков,
Кто модной вышивкой – новейшим злом,
Кто соколом, конем, кто сворой псов.
Пускай в пылу слепого увлеченья
Нам говорят, что выше всех оно.
Я порознь им не придаю значенья,
Поскольку все соединил в одно.
Две последние строки второй строфы этого фрагмента сонета В. Шекспиром написаны так:
But these particulars are not my measure;
All these I better in one general best.
Поэтому их точный перевод, с учетом смысла выделенных автором этой книги слов, должен быть примерно таким:
Я ж частностям не придаю значенья;
Понятье общее ценю одно.
Нужно осознать и прочувствовать, что в последней строке В. Шекспир говорит об общем понятии, что есть человек, которое В. Шекспир знает. Знает!
В. Шекспира вообще невозможно понять, если не понять, что он был диалектик. Он на деле понимал то, о чем намного позже сказал И.Кант: «Разум есть способность видеть связь общего с частным». В. Шекспир неоднократно подчеркивал свое понимание этой связи, высшим проявлением которого и является его закон связи времен. Показал он это понимание и в «Гамлете» (I, 4), написав, что общее («general») мнение о датчанах может быть искажено, если оно будет основываться только на явлении частном («particular») – их обычае напиваться на пирушках.
На необходимость видеть связь общего с частным он указал и в «Макбете» в отповеди Макбета на слова первого убийцы:
Государь, мы – люди.
Макбет:
Да, вы по списку числитесь людьми, –
Как гончих, шавок, мосек, полукровок,
Борзых, легавых и волчков, всех скопом,
Зовут собаками. Но роспись цен
Их делит на проворных, смирных, умных,
Сторожевых, охотничьих, по свойствам,
Которыми богатая природа
Их наделила, так что есть у каждой
Свой чин, хоть в общем списке между ними
Различья нет; вот так же и с людьми.
(III, 1. Перевод М. Лозинского)
Словами «Свой чин» М. Лозинский перевел слова В. Шекспира «Particular addition». И при всей кажущейся безобидности, несущественности частного случая опускания точного перевода слова «particular – частность», уже такой случай вносит свою лепту в непонимание общего характера творчества В. Шекспира. А ведь именно опираясь на такое понимание, надо подходить к переводу произведений В. Шекспира.
Открытие В. Шекспира можно проиллюстрировать словами А. де Сент-Экзепюри в «Военном летчике»: «О человеке нельзя сказать ничего существенного, если пытаться определить его только свойствами людей». А значение этого открытия лучше всего раскрывают слова Д. Дидро из комментария «Салон 1767 года»: «Но что есть я? Что такое человек?.. Животное… Да, несомненно; но собака тоже животное; волк – тоже. А человек – не волк, не собака… Как же возможно иметь точное представление о добре и зле, о красоте и уродстве, о хорошем, об истинном и ложном, не имея предварительного представления о самом человеке?.. Но если невозможно определить понятие “человек”, все потеряно…» Между прочим, В. Шекспир тоже написал в «Буре» (IV, 1): «…all, all lost, quite lost… – все, все потеряно, совершенно потеряно». И совершенно очевидно (поэтому переводчики и корнают эти слова), что выражаемая этими словами буря эмоций не могла подняться в душе В. Шекспира только из-за одного неподдающегося исправлению Калибана.
Нет средств показать, как многие люди были всего в нескольких шагах от возможности сделать открытие, подобное открытию В. Шекспира. Можно, например, предположить, что контуры его были видны уже Антисфену, написавшему в сочинении «Геракл»: «Лишь познав возвышенное, ты поймешь человеческую сущность. Познав же лишь земное, ты будешь бродить вслепую, как дикие звери». Почти все, что сказал В. Шекспир, сказал А. Блок: «Для России существенно важно, чтобы каждый осознал себя человеческой личностью в абсолютном (то есть в общем – Авт.) ее значении…» Много ли нужно было пройти Блоку до шекспировского понимания после его слов в статье с интересным названием «Много шума из ничего»: «Когда мы смотрим, как другие представляют, чем жив человек, мы как будто смотрим на самих себя в зеркало; оттого каждый из нас может лучше присмотреться к себе самому, увидать, что есть в душе у него черного и грешного и что есть светлого и радостного». И уж совсем сантиметры до шекспировского обобщения осталось Блоку пройти после выдвинутого им положения: «Во всех нас очень много настоящего и лишь одна капля будущего». Эти же сантиметры осталось пройти Г. Брандесу после выделенных жирным шрифтом его слов в цитате, посвященной «Генриху IV». На ступеньку не поднялся до уровня В. Шекспира Г.Лихтенберг, сказавший: «Человек, живущий в трех мирах – в прошедшем, настоящем и будущем – может быть несчастным, если один из этих миров ничего не стоит». Но самый поразительный пример появился ровно через четыре века после «Гамлета» в статье В. Триодина: «Прошлое, будущее, настоящее – все переплетено в человеке. Переплетение времен».11
За четыре века до В. Триодина В. Шекспир говорил об этом в последней сцене драмы «Ричарде II»: «So is it in the music of men's lives. – То же есть в музыке человеческих жизней». А что есть в музыке, В. Шекспир написал в сонете 8, который все переводчики начинают словами: «Ты – музыка…» Кстати, король Ричард употребил в этой сцене еще и такие слова: «…time is broke…» Это к тому, что у В. Шекспира ничего не проходило бесследно.
Таким образом, человек суть материализованная истина взаимосвязанного сосуществования элементов прошлого, настоящего и будущего в каждом миге бытия. Как замечательно сказал А. Фет:
Хоть не вечен человек,
То, что вечно, человечно.
Очень жаль, но всего одной строки не хватило Г.Державину в стихотворении «Бог», чтобы встать вровень с В. Шекспиром. Ведь он уже сказал в нем: «Я – связь миров повсюду сущих…» Осталось только сказать: Я – связь времен. Или еще точнее: Я есмь истина.
Человек – это точнейший и ярчайший пример связи времен, потому что только он способен связывать времена, в которых он не жил, с временами, в которые он не будет жить. «Ибо человек, – говорил Ж.П. Сартр, – существо, которое устремлено к будущему и сознает, что оно проесцирует себя в будущее».
Но самое главное, материализованной истиной является именно абсолютно каждый без исключения человек. «Нет различий между людьми», – провозгласил («proclaim») В. Шекспир в «Генрихе VIII» (I, 1), естественно, устами герцога Букингема. В жизни каждого человека есть элементы будущего уже только потому, что жизнь каждого человека, какой бы она не была, будет примером, уроком для следующих людей. Просто одни люди об этом думают, а другие нет. И каждый человек, в котором светится сознание, является материализованной истиной, потому что сознание – это высшая форма связи. Просто людям надо просто понять, что есть сознание.
Все это В. Шекспир открыл, потому что понял то, о чем