Xreferat.com » Рефераты по литературе и русскому языку » Маркиз де Сад в стране Советов
Маркиз де Сад в стране Советов
самообман, как некоторое оправдание перед собственным разумом, как объяснение, придуманное постфактум» [12, с. 92].
И если вслед за Выготским определять художественное произведение как «совокупность эстетических знаков, направленных к тому, чтобы возбудить в людях эмоции» [12, с. 17], то какие эмоции может возбудить у подростка сцена убийства жены Хопрова? Пытки молодогвардейцев? Кровавые эпизоды «Донских рассказов»? Еще одно «программное» житие - поэма М. Алигер «Зоя»? Ненависть? Сострадание? Чувство вины? Стыд? Удовольствие? Во многом зависит от того, с кем себя отождествляет читатель. Ведь просто отстраненно, безэмоционально читать художественный текст подросток не в состоянии. Он же все-таки не литературовед. Не профессионал. В данном случае ему приходилось отождествлять себя либо с ролью мученика, либо с ролью палача.
Но если он отождествлял себя с мучеником, кем бы этот мученик ни был - румынским комсомольцем, бедняком Хопровым, Ульяной Громовой, или, извиняюсь, Муму - еще одной безвинной жертвой русской литературы, - на кого потом будет направлен нерастраченный заряд гнева и ненависти? В данной системе этических соординат врагом, как мы ъидели, может оказаться кто угодно - от истеричной эарыни до белогвардейцев, от румынской охранки до гестаповцев... вплоть до самых эбычных, заурядных людей, виноватых уже самой своей заурядностью... Подавюнный, неутоленный гнев легко растравить и направить по адресу - опять же, по 1юбому адресу. Какой простор для манипуляторов! А поскольку большинство этих цюизведений все же не поднимается до разряда высокой трагедии, сами по себе они ie обеспечивают катарсиса. Да и то - даже если бы они по силе воздействия не 'ступали, скажем, «Гамлету» или «Королю Лиру», сама обстановка педагогического 1роцесса будет мешать адекватному эмоциональному восприятию. Разрядка, гнев и) бида выносились вовне.
Но сильнее даже гнева может оказаться подавленное чувство вины. И дело не в 'ом, что оно является обязательным (по Фрейду) компонентом мазохистских [аклонностей [15] (в сущности, нормальных людей гораздо больше, чем это казалось [ервым психоаналитикам). Подобный психический дискомфорт возникает у каждого юрядочного человека при виде чужих страданий, от которых он не в состоянии [збавить. Эта вина опять же не находит себе адекватной эмоциональной разрядки, [ровоцируя скрытые невротические состояния.
При определенных склонностях психики либо просто вследствие потаенного, но ейственного защитного социального механизма, заставляющего принимать сторону ильного, читатель отождествляет себя с палачами. И благодаря безликости, универальности, анонимности зла, размазанного по страницам романов, это не так уж ложно проделать. Как ни странно, именно такое отождествление способно обеспеить разрядку, которой лишен читатель, соотносящий себя с положительными геоями. Собственно говоря, это и есть реализация скрытой садистской компоненты, вставляющей воспринимать тексты школьных хрестоматий именно в том их смысле, который вкладывал в свои собственные откровения основоположник садизма. Но и в этом случае тоже может возникать чувство вины - именно вследствие понимания (возможно, полуосознанного) нетрадиционности такого подхода к отечественной литературе.
Существует еще один вариант, казалось бы, наиболее безопасный в эмоциональном плане - простое, заурядное любопытство. Однако на деле такое заинтересованное наблюдение за чужими страданиями всего-навсего разновидность еще одного психического отклонения - вуайеризма. Страсть к подглядыванию, по Фрейду, становится извращением, когда она связана с преодолением чувства отвращения [13, с. 138]. Что, собственно, и происходило, когда незрелый еще психически подросток зачитывал не украдкой, а «легализованно», по требованию педагога, подробнейшие описания пыток. Симптоматично, что именно вуайеризм, подглядывание, получил у нас такое широкое распространение. В сущности, все печально знаменитые собрания, посвященные моральному облику советского гражданина, все публичные чтения подметных писем в местком и парторганизацию, вся активная жизнедеятельность наших общественных работниц и секретарей профкома и парткомов - разновидность вуайеризма.
Разумеется, любопытство к личной жизни сограждан и сослуживцев провоцировалось, с одной стороны, органами тотального контроля, с другой - являлось компенсацией отсутствия института эротической литературы и просто заурядных «мыльных опер», столь распространенных на Западе и вполне удовлетворяющих страсть к подглядыванию, в той или иной степени свойственную даже вполне душевно скомпенсированным людям. Но тексты, включенные во все школьные хрестоматии, да еще усвоенные душевно незрелыми подростками, давали дополнительный простор для реализации и этой скрытой тенденции.
В этом контексте нас не должна удивлять и посредственность большинства текстов, выбранных для школьной программы. Недаром, по меткому наблюдению того же Выготского, «Фрейд, говоря о сходстве романов с сублимированными фантазиями, вынужден взять за образец откровенно плохие романы, в которых сочинитель открыто угождает массовому и довольно невзыскательному вкусу (в нашем случае - соцзаказу. - М. Г.), давая пищу не столько для эстетических эмоций, сколько для открытого изживания скрытых стремлений» [11, с. 101]. Выбиралось для изучения то, что можно было легко отформулировать, свести к голой схеме, к дайджесту, к идее. Но именно в таких романах скрытые мотивы, затаенные желания и страхи заказчика проступают наиболее отчетливо.
Еще одним свойством, отличавшим программную «родную литературу», была ее ненависть к так называемой «нормальной жизни» - ко всему тому, что пропаганда именовала «мещанством».
Из врезки к учебнику «Русская советская литература» (нечто вроде эпиграфа). «Эпоха повелительно требует от литератора участия в строительстве нового мира, в обороне страны, в борьбе против мещанина, который гниет, разлагается и в любой момент может переползти в стан врагов, - эпоха требует от литературы активного участия в классовых битвах» (Максим Горький) [7]. Ненависть к мещанину - вовсе не большевистская выдумка. Она отвечала еще романтической традиции, которая, казалось, к концу XIX века постепенно изживала себя. Но именно эта, в общем-то устаревшая романтическая традиция была взята на вооружение государственной пропагандой.
Человек, укорененный в быте, в семье, уже не такой доступный объект для манипуляции. А отсюда ненависть идеологов к обыденной жизни, к быту, к здравомыслию, которое подвиг если и приемлет, то уж в самом крайнем случае. Бытописание, столь распространенное в русской литературе конца XIX века, отвергается с яростью, с ненавистью: Живая жизнь бывает «запятнана» (курсив мой. - М. Г.) многими пустяками и подробностями... которые, однако, изрядно заполняют жизнь, и часто кажутся важнее, чем они есть на самом деле. Их вовсе не обязан показывать художник, совершенно не обязан> [16, с. 302]. Запятнана - слово, эмоционально окрашенное. В сущности оно означает «загрязнена», «опоганена», «опозорена». Живая жизнь опоганена заполняющими жизнь подробностями, которые, собственно, нормальную жизнь и составляют.
Мещанин, если задуматься, мог даже не сделать ничего плохого; согласно тому же Горькому, еще не успеть переползти в стан врага. Он лишь способен это сделать - грозное, но, естественно, совершенно недоказуемое обвинение. И тем не менее мещанин опасен, как прокаженный (гниет заживо), и потому должен быть истреблен. Мещанин опасен, ибо он может пожертвовать Идеей ради семьи. «В республике, где люди не должны иметь иной семьи, кроме родины, где все новорожденные - дети родины... насколько крепко будут любить ее те, что изведают лишь ее заботу и с рождения будут знать, что лишь от родины можно ждать всего... вместе с дозой привязанности к родственникам они (дети. - М. Г.) неизбежно впитают предрассудки (часто опасные) этих родственников, их мнения, их идеи, способствующие удалению от общества, самопоглощению, а все гражданские добродетели станут для них абсолютно невозможными» [17, с. 166, 167].
Уже не раз отмечалось, что идеология тоталитарных режимов берет свое начало из гуманизма эпохи Просвещения. Тот же де Сад, в сущности, здесь не столько патологичен, сколько логичен - в этой системе родственные связи не нужны. Более того, вредны. Они мешают любви к Родине. А значит, необходимо учить жертвовать родственными и дружескими связями. Вот почему идеология подняла на щит несчастного мученика Павлика Морозова. Вот почему [8, с, 21, 2б], В частности, рекомендуется «сделать упор» на рассказы «Родинка» (детоубийство) и «Продкомиссар» (отцеубийство). А ведь эти два рассказа - не исключение. В «Донских рассказах» сыно-, брато-и отцеубийств побольше, чем в любой греческой трагедии! Вот откуда и три учебных часа, отведенных на «Любовь Яровую» К. Тренева - столько же, сколько на всего Блока. Возможно, даже великолепный и грозный «Тарас Бульба» попал в программу младших классов именно по этой причине. Недаром сугубо эпический, симметричный сюжетный ход (за убийство собственного, нелюбимого сына рок карает Тараса мучениями и гибелью сына любимого) понимается лишь как иллюстрация 2, с. 8].
Но это - лишь одна причина многочисленных расправ с кровными родственниками на страницах программных произведений. Вторая причина прямо противоположна. Ничего удивительного в этом нет; показатель жизнеспособности тоталитарной идеологии - ее алогичность. Палачи мучают матерей положительных героев, а плохие люди - своих собственных матерей, чтобы у читателя укреплялась ненависть к врагу. При официозной сакрализации роли матери в социуме, при назойливом отождествлении ее с родиной такие издевательства, такое кощунство должны были вызвать особое возмущение.
Эта тема проглядывает уже в шолоховской «Поднятой целине» - сначала в рассказе о румынских комсомольцах, потом еще раз повторяется в истории о хозяйственном Якове Лукиче, уморившем мать голодом, чтобы не проговорилась, не выдала его комиссарам. Есть нечто подобное в «Донских рассказах». Не миновала этой темы и «Молодая гвардия»: «Они сорвали одежды со старой женщины, матери одиннадцати детей, швырнули ее на окровавленный топчан и стали убивать проводами на глазах у ее сына. Сережа йе отворачивался, он смотрел, как бьют его мать, и молчал» [4, с. 711]. Можно только пожалеть тех особо впечатлительных детей, которые отважились примерить на себя мученические вериги героев-комсомольцев... И испытывавших законное сомнение относительно своей способности устоять под пытками, а заодно и все то же чувство вины, подкрепленное комплексом неполноценности - тето смогли...
Разумеется, десадовский подход к проблеме матереубийства гораздо более логичен - старое должно уступить место новому, вот и все. «И вы, детишки, освободившись как можно быстрее от семейной набожности, - чистой химеры! - убедитесь, что вы ничем не обязаны существам, чья кровь произвела вас на свет» [17, с. 206]. Вернее, такой подход был бы более логичным, не страдай маркиз в этом вопросе некоторой навязчивостью, с которой он декларирует свою идею: «...и если существо, на которое я покушаюсь, - моя мать, выносившая меня во чреве, то что это меняет? Поступая подобным образом, человек лишь уступает самому естественному из всех побуждений» [11, с. 38].
Против отца де Сад не столь предубежден, что позволило бы фрейдистам обвинить его не просто в эдиповом комплексе, но в его гомосексуальном варианте. Напомню, что эдипов комплекс, которым сам Эдип вовсе не страдал, поскольку предавался инцесту, не зная об этом, заключается в бессознательном отождествлении себя с отцом (или соперничестве с ним), причем мать рассматривается как сексуальный объект. Это у мальчиков. У девочек, естественно, - наоборот. «Слушай, сука! Ты абсолютно беззащитна... Что с тобой будет? Сама не знаю! Может быть, ты будешь повешена, колесована, распята, истерзана калеными щипцами, заживо сожжена... Выбор кары зависит от твоей дочери, именно она вынесет приговор. Но ты настрадаешься, шлюха! О! Да, ты погибнешь только после тысячи предварительных пыток!» [17, с. 201].
Какие бы бессознательные мотивы ни лежали в основе этой сцены, сознательно маркиз использовал ее для иллюстрации излюбленной идеи: чтобы познать истинное наслаждение, нужно освободиться. А человек свободен только тогда, когда избавляется от всего человеческого. От морали, этики и естественных привязанностей. Кто поручится, что именно этот, очень близко лежащий вывод (а ведь нас уже убеждали во вреде кровных привязанностей) не сделал никто из подростков, приобщившихся к хрестоматийной литературе?
В действительности, могла* ли вызвать психическую дестабилизацию, латентные неврозы подобная литература? Или говорить об этом без статистики в руках столь же бессмысленно, сколь бессмысленно - и, в сущности, несправедливо - утверждать, что западные боевики, являясь «апологией секса и насилия», провоцируют рост преступности в молодежной среде? Возможно, самая существенная разница между школьной литературой и западными боевиками заключается в том, что чтение подобной литературы было обязательным. Его не миновал никто.
Хочу сказать еще вот о чем. Де Сад у нас в стране достаточно долго был под запретом, что соответственно повышало к нему интерес читающей публики. Затем в какой-то момент он сделался разрешенным писателем. Естественной реакцией, казалось бы, должно было быть появление его книг на полках читающей части населения. Но когда - для вот этой статьи - мне понадобился де Сад, работать с ним пришлось в библиотеке. Выяснилось, что никто из моих знакомых, людей вполне культурных, его не держит. То ли посчитали его приобретение дурным тоном, то ли просто он показался им неприятным, либо не стоящим внимания. И уж во всяком случае, никто не стал бы навязывать его детям. Но ведь «Поднятая целина» Шолохова тоже отнюдь не детская вещь. А читать ее заставляли. Быть может, я не права? И никакого скрытого сладострастия, никакой вины и стыда - ничего, кроме наивного желания вызвать праведный гражданский гнев и обратить свою ненависть на врагов коммунистического строительства не таят в себе эти великие произведения? В той же «Поднятой целине», которую по праву можно считать истинной энциклопедией ужасов, есть очень симптоматичный фрагмент. Половцев - матерый офицер, славившийся еще на германской войне жестокостью в обращении с казаками, убийца беззащитных и тайный враг коллективизации - рассказывает:».. у меня в детстве был такой случай... у нас был щеночек маленький, я с ним как-то играл, как видно, больно ему сделал. Он меня и цапнул за палец, до крови прокусил. Я разъярился, схватил хворостину и стал его пороть. Он бежит, а я догоняю и порю, порю... прямо-таки с наслаждением... И до того засек, что он весь обмочился и уже, знаешь, не визжит, а хрипит да всхлипывает... и вот тогда я взял его на руки... да так разревелся сам от жалости к нему, что у меня сердце зашлось! Судорога со мной сделалась!» [3, с. 151].
И если вслед за Выготским определять художественное произведение как «совокупность эстетических знаков, направленных к тому, чтобы возбудить в людях эмоции» [12, с. 17], то какие эмоции может возбудить у подростка сцена убийства жены Хопрова? Пытки молодогвардейцев? Кровавые эпизоды «Донских рассказов»? Еще одно «программное» житие - поэма М. Алигер «Зоя»? Ненависть? Сострадание? Чувство вины? Стыд? Удовольствие? Во многом зависит от того, с кем себя отождествляет читатель. Ведь просто отстраненно, безэмоционально читать художественный текст подросток не в состоянии. Он же все-таки не литературовед. Не профессионал. В данном случае ему приходилось отождествлять себя либо с ролью мученика, либо с ролью палача.
Но если он отождествлял себя с мучеником, кем бы этот мученик ни был - румынским комсомольцем, бедняком Хопровым, Ульяной Громовой, или, извиняюсь, Муму - еще одной безвинной жертвой русской литературы, - на кого потом будет направлен нерастраченный заряд гнева и ненависти? В данной системе этических соординат врагом, как мы ъидели, может оказаться кто угодно - от истеричной эарыни до белогвардейцев, от румынской охранки до гестаповцев... вплоть до самых эбычных, заурядных людей, виноватых уже самой своей заурядностью... Подавюнный, неутоленный гнев легко растравить и направить по адресу - опять же, по 1юбому адресу. Какой простор для манипуляторов! А поскольку большинство этих цюизведений все же не поднимается до разряда высокой трагедии, сами по себе они ie обеспечивают катарсиса. Да и то - даже если бы они по силе воздействия не 'ступали, скажем, «Гамлету» или «Королю Лиру», сама обстановка педагогического 1роцесса будет мешать адекватному эмоциональному восприятию. Разрядка, гнев и) бида выносились вовне.
Но сильнее даже гнева может оказаться подавленное чувство вины. И дело не в 'ом, что оно является обязательным (по Фрейду) компонентом мазохистских [аклонностей [15] (в сущности, нормальных людей гораздо больше, чем это казалось [ервым психоаналитикам). Подобный психический дискомфорт возникает у каждого юрядочного человека при виде чужих страданий, от которых он не в состоянии [збавить. Эта вина опять же не находит себе адекватной эмоциональной разрядки, [ровоцируя скрытые невротические состояния.
При определенных склонностях психики либо просто вследствие потаенного, но ейственного защитного социального механизма, заставляющего принимать сторону ильного, читатель отождествляет себя с палачами. И благодаря безликости, универальности, анонимности зла, размазанного по страницам романов, это не так уж ложно проделать. Как ни странно, именно такое отождествление способно обеспеить разрядку, которой лишен читатель, соотносящий себя с положительными геоями. Собственно говоря, это и есть реализация скрытой садистской компоненты, вставляющей воспринимать тексты школьных хрестоматий именно в том их смысле, который вкладывал в свои собственные откровения основоположник садизма. Но и в этом случае тоже может возникать чувство вины - именно вследствие понимания (возможно, полуосознанного) нетрадиционности такого подхода к отечественной литературе.
Существует еще один вариант, казалось бы, наиболее безопасный в эмоциональном плане - простое, заурядное любопытство. Однако на деле такое заинтересованное наблюдение за чужими страданиями всего-навсего разновидность еще одного психического отклонения - вуайеризма. Страсть к подглядыванию, по Фрейду, становится извращением, когда она связана с преодолением чувства отвращения [13, с. 138]. Что, собственно, и происходило, когда незрелый еще психически подросток зачитывал не украдкой, а «легализованно», по требованию педагога, подробнейшие описания пыток. Симптоматично, что именно вуайеризм, подглядывание, получил у нас такое широкое распространение. В сущности, все печально знаменитые собрания, посвященные моральному облику советского гражданина, все публичные чтения подметных писем в местком и парторганизацию, вся активная жизнедеятельность наших общественных работниц и секретарей профкома и парткомов - разновидность вуайеризма.
Разумеется, любопытство к личной жизни сограждан и сослуживцев провоцировалось, с одной стороны, органами тотального контроля, с другой - являлось компенсацией отсутствия института эротической литературы и просто заурядных «мыльных опер», столь распространенных на Западе и вполне удовлетворяющих страсть к подглядыванию, в той или иной степени свойственную даже вполне душевно скомпенсированным людям. Но тексты, включенные во все школьные хрестоматии, да еще усвоенные душевно незрелыми подростками, давали дополнительный простор для реализации и этой скрытой тенденции.
В этом контексте нас не должна удивлять и посредственность большинства текстов, выбранных для школьной программы. Недаром, по меткому наблюдению того же Выготского, «Фрейд, говоря о сходстве романов с сублимированными фантазиями, вынужден взять за образец откровенно плохие романы, в которых сочинитель открыто угождает массовому и довольно невзыскательному вкусу (в нашем случае - соцзаказу. - М. Г.), давая пищу не столько для эстетических эмоций, сколько для открытого изживания скрытых стремлений» [11, с. 101]. Выбиралось для изучения то, что можно было легко отформулировать, свести к голой схеме, к дайджесту, к идее. Но именно в таких романах скрытые мотивы, затаенные желания и страхи заказчика проступают наиболее отчетливо.
Еще одним свойством, отличавшим программную «родную литературу», была ее ненависть к так называемой «нормальной жизни» - ко всему тому, что пропаганда именовала «мещанством».
Из врезки к учебнику «Русская советская литература» (нечто вроде эпиграфа). «Эпоха повелительно требует от литератора участия в строительстве нового мира, в обороне страны, в борьбе против мещанина, который гниет, разлагается и в любой момент может переползти в стан врагов, - эпоха требует от литературы активного участия в классовых битвах» (Максим Горький) [7]. Ненависть к мещанину - вовсе не большевистская выдумка. Она отвечала еще романтической традиции, которая, казалось, к концу XIX века постепенно изживала себя. Но именно эта, в общем-то устаревшая романтическая традиция была взята на вооружение государственной пропагандой.
Человек, укорененный в быте, в семье, уже не такой доступный объект для манипуляции. А отсюда ненависть идеологов к обыденной жизни, к быту, к здравомыслию, которое подвиг если и приемлет, то уж в самом крайнем случае. Бытописание, столь распространенное в русской литературе конца XIX века, отвергается с яростью, с ненавистью: Живая жизнь бывает «запятнана» (курсив мой. - М. Г.) многими пустяками и подробностями... которые, однако, изрядно заполняют жизнь, и часто кажутся важнее, чем они есть на самом деле. Их вовсе не обязан показывать художник, совершенно не обязан> [16, с. 302]. Запятнана - слово, эмоционально окрашенное. В сущности оно означает «загрязнена», «опоганена», «опозорена». Живая жизнь опоганена заполняющими жизнь подробностями, которые, собственно, нормальную жизнь и составляют.
Мещанин, если задуматься, мог даже не сделать ничего плохого; согласно тому же Горькому, еще не успеть переползти в стан врага. Он лишь способен это сделать - грозное, но, естественно, совершенно недоказуемое обвинение. И тем не менее мещанин опасен, как прокаженный (гниет заживо), и потому должен быть истреблен. Мещанин опасен, ибо он может пожертвовать Идеей ради семьи. «В республике, где люди не должны иметь иной семьи, кроме родины, где все новорожденные - дети родины... насколько крепко будут любить ее те, что изведают лишь ее заботу и с рождения будут знать, что лишь от родины можно ждать всего... вместе с дозой привязанности к родственникам они (дети. - М. Г.) неизбежно впитают предрассудки (часто опасные) этих родственников, их мнения, их идеи, способствующие удалению от общества, самопоглощению, а все гражданские добродетели станут для них абсолютно невозможными» [17, с. 166, 167].
Уже не раз отмечалось, что идеология тоталитарных режимов берет свое начало из гуманизма эпохи Просвещения. Тот же де Сад, в сущности, здесь не столько патологичен, сколько логичен - в этой системе родственные связи не нужны. Более того, вредны. Они мешают любви к Родине. А значит, необходимо учить жертвовать родственными и дружескими связями. Вот почему идеология подняла на щит несчастного мученика Павлика Морозова. Вот почему [8, с, 21, 2б], В частности, рекомендуется «сделать упор» на рассказы «Родинка» (детоубийство) и «Продкомиссар» (отцеубийство). А ведь эти два рассказа - не исключение. В «Донских рассказах» сыно-, брато-и отцеубийств побольше, чем в любой греческой трагедии! Вот откуда и три учебных часа, отведенных на «Любовь Яровую» К. Тренева - столько же, сколько на всего Блока. Возможно, даже великолепный и грозный «Тарас Бульба» попал в программу младших классов именно по этой причине. Недаром сугубо эпический, симметричный сюжетный ход (за убийство собственного, нелюбимого сына рок карает Тараса мучениями и гибелью сына любимого) понимается лишь как иллюстрация 2, с. 8].
Но это - лишь одна причина многочисленных расправ с кровными родственниками на страницах программных произведений. Вторая причина прямо противоположна. Ничего удивительного в этом нет; показатель жизнеспособности тоталитарной идеологии - ее алогичность. Палачи мучают матерей положительных героев, а плохие люди - своих собственных матерей, чтобы у читателя укреплялась ненависть к врагу. При официозной сакрализации роли матери в социуме, при назойливом отождествлении ее с родиной такие издевательства, такое кощунство должны были вызвать особое возмущение.
Эта тема проглядывает уже в шолоховской «Поднятой целине» - сначала в рассказе о румынских комсомольцах, потом еще раз повторяется в истории о хозяйственном Якове Лукиче, уморившем мать голодом, чтобы не проговорилась, не выдала его комиссарам. Есть нечто подобное в «Донских рассказах». Не миновала этой темы и «Молодая гвардия»: «Они сорвали одежды со старой женщины, матери одиннадцати детей, швырнули ее на окровавленный топчан и стали убивать проводами на глазах у ее сына. Сережа йе отворачивался, он смотрел, как бьют его мать, и молчал» [4, с. 711]. Можно только пожалеть тех особо впечатлительных детей, которые отважились примерить на себя мученические вериги героев-комсомольцев... И испытывавших законное сомнение относительно своей способности устоять под пытками, а заодно и все то же чувство вины, подкрепленное комплексом неполноценности - тето смогли...
Разумеется, десадовский подход к проблеме матереубийства гораздо более логичен - старое должно уступить место новому, вот и все. «И вы, детишки, освободившись как можно быстрее от семейной набожности, - чистой химеры! - убедитесь, что вы ничем не обязаны существам, чья кровь произвела вас на свет» [17, с. 206]. Вернее, такой подход был бы более логичным, не страдай маркиз в этом вопросе некоторой навязчивостью, с которой он декларирует свою идею: «...и если существо, на которое я покушаюсь, - моя мать, выносившая меня во чреве, то что это меняет? Поступая подобным образом, человек лишь уступает самому естественному из всех побуждений» [11, с. 38].
Против отца де Сад не столь предубежден, что позволило бы фрейдистам обвинить его не просто в эдиповом комплексе, но в его гомосексуальном варианте. Напомню, что эдипов комплекс, которым сам Эдип вовсе не страдал, поскольку предавался инцесту, не зная об этом, заключается в бессознательном отождествлении себя с отцом (или соперничестве с ним), причем мать рассматривается как сексуальный объект. Это у мальчиков. У девочек, естественно, - наоборот. «Слушай, сука! Ты абсолютно беззащитна... Что с тобой будет? Сама не знаю! Может быть, ты будешь повешена, колесована, распята, истерзана калеными щипцами, заживо сожжена... Выбор кары зависит от твоей дочери, именно она вынесет приговор. Но ты настрадаешься, шлюха! О! Да, ты погибнешь только после тысячи предварительных пыток!» [17, с. 201].
Какие бы бессознательные мотивы ни лежали в основе этой сцены, сознательно маркиз использовал ее для иллюстрации излюбленной идеи: чтобы познать истинное наслаждение, нужно освободиться. А человек свободен только тогда, когда избавляется от всего человеческого. От морали, этики и естественных привязанностей. Кто поручится, что именно этот, очень близко лежащий вывод (а ведь нас уже убеждали во вреде кровных привязанностей) не сделал никто из подростков, приобщившихся к хрестоматийной литературе?
В действительности, могла* ли вызвать психическую дестабилизацию, латентные неврозы подобная литература? Или говорить об этом без статистики в руках столь же бессмысленно, сколь бессмысленно - и, в сущности, несправедливо - утверждать, что западные боевики, являясь «апологией секса и насилия», провоцируют рост преступности в молодежной среде? Возможно, самая существенная разница между школьной литературой и западными боевиками заключается в том, что чтение подобной литературы было обязательным. Его не миновал никто.
Хочу сказать еще вот о чем. Де Сад у нас в стране достаточно долго был под запретом, что соответственно повышало к нему интерес читающей публики. Затем в какой-то момент он сделался разрешенным писателем. Естественной реакцией, казалось бы, должно было быть появление его книг на полках читающей части населения. Но когда - для вот этой статьи - мне понадобился де Сад, работать с ним пришлось в библиотеке. Выяснилось, что никто из моих знакомых, людей вполне культурных, его не держит. То ли посчитали его приобретение дурным тоном, то ли просто он показался им неприятным, либо не стоящим внимания. И уж во всяком случае, никто не стал бы навязывать его детям. Но ведь «Поднятая целина» Шолохова тоже отнюдь не детская вещь. А читать ее заставляли. Быть может, я не права? И никакого скрытого сладострастия, никакой вины и стыда - ничего, кроме наивного желания вызвать праведный гражданский гнев и обратить свою ненависть на врагов коммунистического строительства не таят в себе эти великие произведения? В той же «Поднятой целине», которую по праву можно считать истинной энциклопедией ужасов, есть очень симптоматичный фрагмент. Половцев - матерый офицер, славившийся еще на германской войне жестокостью в обращении с казаками, убийца беззащитных и тайный враг коллективизации - рассказывает:».. у меня в детстве был такой случай... у нас был щеночек маленький, я с ним как-то играл, как видно, больно ему сделал. Он меня и цапнул за палец, до крови прокусил. Я разъярился, схватил хворостину и стал его пороть. Он бежит, а я догоняю и порю, порю... прямо-таки с наслаждением... И до того засек, что он весь обмочился и уже, знаешь, не визжит, а хрипит да всхлипывает... и вот тогда я взял его на руки... да так разревелся сам от жалости к нему, что у меня сердце зашлось! Судорога со мной сделалась!» [3, с. 151].
Если Вам нужна помощь с академической работой (курсовая, контрольная, диплом, реферат и т.д.),
обратитесь к нашим специалистам. Более 90000 специалистов готовы Вам помочь.
Бесплатные корректировки и доработки. Бесплатная оценка стоимости работы.
Нужна помощь в написании работы?
Мы - биржа профессиональных авторов (преподавателей и доцентов вузов). Пишем статьи РИНЦ, ВАК, Scopus.
Помогаем в публикации. Правки вносим бесплатно.