Ф.М.Достоевский. "Дневник писателя". (1873. 1876-1877. 1880-1881.)
Неразличение правды, основанное на искренней лжи, Достоевский обнаруживал и в необузданном оптимизме современных прогрессистов, возлагавших надежду при движении к всечеловеческому братству на успехи культуры и цивилизации. Однако при непредвзятом взгляде оказывается, что в результате цивилизации люди приобрели "коротенькие идейки и парикмахерское развитие... циничность мысли вследствие се короткости, ничтожных, мелочных форм", окультурились лишь в новых предрассудках, новых привычках и новом платье.
К тому же набравшая силу буржуазная цивилизация порождала процессы, не побуждавшие к глубокой духовной культуре, которая преобразила бы весь строй душевного мира человека и эгоистических стимулов его поведения и остановила бы периодические войны.
Напротив, согласно неявным законам, прогресс и "гуманность", не имеющие достаточного духовного основания и ясного нравственного содержания, грозят обернуться и оборачиваются регрессом и варварством. Например, внешнее достижение благородной цели равенства людей не облагораживает их внутренне. Ведь "что такое в нынешнем образованном мире равенство? Ревнивое наблюдение друг за другом, чванство и зависть..." И никакие договоры не способны предотвратить войны, если сохраняется подобное состояние человеческих душ, видимое или невидимое соперничество которых порождает все новые материальные интересы и соответственно требует увеличения разнообразия всевозможных захватов. В результате мирное время промышленных и иных бескровных революций, если оно не способствует преображению эгоцентрических начал человеческой деятельности, а, напротив, создает для них питательную среду, само вызывает потребность войны, "выносит ее из себя как жалкое следствие". Поэтому, считал Достоевский, необходимо трезво и, так сказать, заранее оценивать те или иные перспективы "хода дела", постоянно спрашивать себя: "В чем хорошее и что лучшее... В наше время вопросы: хорошо ли хорошее?" Размышляя над этими вопросами, он отмечал в "Дневнике писателя": "Ясно и понятно до очевидности, что зло таится в человечестве глубже, чем предполагают лекаря-социалисты, что в никаком устройстве общества не избегнете зла, что душа человеческая останется та же, что ненормальность и грех исходят от нее самой и что, наконец, законы духа человеческого столь еще неизвестны, столь неведомы науке, столь неопределенны и столь таинственны, что нет и не может быть еще ни лекарей, ни даже судей окончательных..." (I, 25, 201).
Раскрывая сложный духовный мир человека, многоразличные движения его свободной воли, Достоевский обнаруживал, что все они, несмотря на неодинаковое содержание и разные сферы действия, направлены обычно к самосохранению, господству и наслаждению. И в бытовых, служебных, любовных взаимоотношениях людей, и во всеохватных принципах и идеях естественные гордо-эгоистические и агрессивно-гедонистические свойства человеческой природы, если их "натуральность" не пресечена и не подчинена действительно укорененному в бытии высочайшему идеалу, ведут потенциально и реально к самопревозношению разнородных личностей, к их разъединенности и вражде. И не образованием, не внешней культурностью и светским лоском, не научными и техническими достижениями, а лишь "возбуждением высших интересов", устремленных к идеям вековечным, к радости абсолютной, можно перестроить глубинную структуру эгоистического мышления.
Без "великой нравственной мысли", т.е. без христианской веры, считал Достоевский, невозможно нормальное развитие, гармоничный ум и жизнеспособность личности, государства, всего человечества, поскольку только в ней человек постигает "всю разумную цель свою на земле" и осознает в себе "лик человеческий". Без обретения же смысловой полноты и высоты бытие человека оказывается неестественным и нелепым, связи его с различными проявлениями жизни становятся тоньше, а сама жизнь выливается в перекосы и катастрофы. Потому-то так тревожило писателя его время, когда с прогрессирующей быстротой стало повсеместно распространяться безразличное и даже нигилистическое отношение к высшим идеям человеческого существования как к "вздору" и "стишкам".
Но именно в потере вековечных идеалов, высшего смысла, высшей цели жизни, в исчезновении "высших типов" вокруг Достоевский находил первопричину подспудного разлития нигилистической атмосферы, когда "что-то носится в воздухе полное материализма и скептицизма; началось обожание даровой наживы, наслаждения без труда; всякий обман, всякое злодейство совершаются хладнокровно; убивают, чтобы вынуть хоть рубль из кармана. Я ведь знаю, что и прежде было много скверного, но ныне бесспорно удесятерилось. Главное, носится такая мысль, такое как бы учение или верование" (I, 22, 31).
"Почему же мы дрянь?" - спрашивал Достоевский, вникая в эти неосознанные учения и безотчетные верования, и отвечал: "Великого нет ничего". В отсутствии представлений о величии и неслучайности человеческой жизни на земле он обнаруживал корни взаимообусловленных духовных болезней своего века.
В народной вере в вечный свет Достоевский находил основу для настоящего просвещения, без которого неосуществимо "великое дело любви". Смысл подлинного просвещения выражен, по его мнению, в самом корне этого понятия, есть "свет духовный, озаряющий душу, просвещающий сердце, направляющий ум, подсказывающий ему дорогу жизни". Такое просвещение и отличает, по его мнению, условных лучших людей от безусловных, которые познаются не социально-кастовой принадлежностью, не умом, образованностью, богатством и т.п., а наличием духовного света в своей душе, благоустроенностью сердца, высшим нравственным развитием и влиянием. К таким людям он относил испокон веков распространенных на Руси праведников, в которых ярко выражена "потребность быть прежде всего справедливыми и искать лишь истины". Народные святыни. а не науки и привилегии, отмечал писатель, указывают лучших людей. "Лучший человек по представлению народному - это тот, который не преклонился перед материальным соблазном... любит правду и, когда надо, встает служить ей, бросая дом и семью и жертвуя жизнью" (I, 23, 161).
При общем взгляде на публицистику писателя прослеживается взаимосвязь тех свойств, которые составляют "благородный материал", входят в "эстетику души" безусловных лучших людей, получивших истинное просвещение и способных стать братьями другим. Праведность, правдолюбие, глубокий ум. возвышенность, благородство, справедливость, честность, подлинное собственное достоинство, самоотверженность, чувство долга и ответственности, доверчивость, открытость, искренность, простодушие, скромность. умение прощать, органичность и целостность мировосприятия, внутреннее благообразие и целомудрие - эти духовно-душевные черты, свидетельствующие о внутренней победе над эгоцентрическими началами неправедного строя жизни, определяют личности, перед которыми "добровольно и свободно склоняют себя, чтя их истинную доблесть", перед которыми преклоняются "сердечно и несомненно".
Достоевский считал, что не "начало только всему" есть личное самосовершенствование, но и продолжение всего и исход. Оно объемлет, зиждет и сохраняет организм национальности, и только оно одно, поскольку идеал гражданского устройства, складываясь исторически, является исключительно результатом "нравственного самосовершенствования единиц, с него и начинается... было так спокон века и пребудет во веки веков" (I, 26, 165).
Таким образом, подлинное преуспевание общества в самых разных областях неразрывно связано с внутренним нравственным благоустроенном его граждан. Говоря, например, о возможном изменении и оздоровлении чиновничьей деятельности, Достоевский подчеркивает, что оппозиция бюрократии бьет мимо цели: "Главного-то шагу и не видят... Сущность в воспитании нравственного чувства". Без учета этой сущности постоянное сокращение штатов приводит тем не менее к тому, что штаты парадоксальным образом как бы увеличиваются. Чиновники же, симулируя никак не определяемую нравственную активность, пытаются ограничиться косметическими переменами. ничего по существу не меняя и рассуждая про себя: "...мы уж лучше сами как-нибудь там исправимся, пообчистимся, ну, что-нибудь введем новое, более, так сказать, прогрессивное, духу века соответствующее, ну там станем как-нибудь добродетельнее или что..." В результате освобожденный от крепостной зависимости народ не имеет самостоятельности и духовной поддержки, поскольку в земстве, общине, суде присяжных и в других демократических формах общества "тянет к чему-то похожему на начальство". Назначаются ревизии, устраиваются комиссии, выделяющие из себя подкомиссии. Дотошные наблюдатели, замечает писатель, подсчитали, что "у народа теперь, в этот миг, чуть ли не два десятка начальственных чинов, специально к нему определенных, над ним стоящих, его оберегающих и опекающих. И без того уже бедному человеку все и всякий начальство, а тут еще двадцать штук специальных! Свобода-то движения ровно как у мухи, попавшей в тарелку с патокой. А ведь это не только с нравственной, но и с финансовой точки зрения вредно, то есть такая свобода движения" (I, 27, 17).
Отсутствие "главного шагу" ослабляет, по мысли Достоевского, и различные экономические реформы, силящиеся сию же минуту, "вдруг и совсем даже как-то внезапно, иной раз даже никак до того неожиданным предписанием начальства", улучшить текущую действительность, повысить бюджет государства, погасить долги, преодолеть дефицит. Однако при такой торопливости добиваются только "временной, материальной глади", воспроизводят в слегка подновленном виде лишь существующее. Эти "механически-успокоительные утешения" не приводят к "действительно гражданскому, нравственно-гражданскому" порядку и сохраняют общую атмосферу для тех, кто точит зубы на казну и общественное достояние, кто превращается "в карманных промышленников, иные в дозволенных, а иные и прикрывать себя юридически не станут". Нравственно-гражданский беспорядок при паллиативном экономическом процветании разлагает сознание наблюдающих его и укрепляет социальное нестроение. "Посмотрит иной простак кругом себя и вдруг выведет, что одному-де кулаку и мироеду житье, что как будто для них все и делается, так стану-де и я кулаком,- и станет. Другой, посмирнее, просто сопьется, не потому, что бедность одолела, а потому, что от бесправицы тошно. Что же тут делать? Тут фатум" (I, 27, 17).
Для одоления этого фатума необходимо, утверждал Достоевский, направить внимание "в некую глубь, в которую, по правде, доселе никогда и не заглядывали, потому что глубь искали на поверхности". Нужен "поворот голов и взглядов наших совсем в иную сторону, чем до сих пор... Принципы наши некоторые надо бы совсем изменить, мух из патоки повытащить и освободить". Следует, считал он, хоть на малую долю забыть о сиюминутных потребностях, сколь ни казались бы они насущными, и сосредоточиться на "оздоровлении корней", другими словами, на создании условий для сохранения народных традиций и идеалов, для развития подлинного просвещения, для формирования безусловных лучших людей. Тогда появится надежда на соборное разрешение разногласий различных слоев общества, "всеобщего демократического настроения и всеобщего согласия всех русских людей, начиная с самого верху". Тогда и текущая действительность с ее безотлагательными задачами, финансовыми и экономическими проблемами может измениться не косметически только, а радикально, поскольку сама подчинится новому принципу и "войдет в смысл и дух его, преобразится непременно к лучшему". Тогда и нравственность выйдет из-под разрушительного управления экономики, которая (а вместе с ней науки, ремесла, техника) под ее воздействием станет более разумной и человечной, поскольку разумными и человечными станут и потребности людей.
По убеждению Достоевского, в числе новых принципов следует твердо усвоить, что нельзя искусственно подгонять историю и устраивать из нее водевиль (порою жестокий и трагический), что всякие, даже здравые, новшества не осуществляются в один миг, а их успех определяется "предварительной культурой", обогащенностью результатами духовного труда многих предшествующих поколений.
Надо помнить и не забывать, подчеркивал Достоевский, что истинный плодотворный результат любого дела зависит не от верного денежного расчета и не от деятельности мифического "нового человека", которого никто и нигде не видел и "новая нравственность" которого не поддается разумному уяснению, а от золотого запаса благородного человеческого материала, постоянно созидаемого растущими из древних корней н непрерываемыми духовными традициями. "Деньгами вы, например, настроите школ, но учителей сейчас не наделаете. Учитель-это штука тонкая; народный, национальный учитель вырабатывается веками, держится преданиями, бесчисленным опытом. Но. положим, наделаете деньгами не только учителей, но даже, наконец, и ученых; и что же? - все-таки людей не наделаете. Что в том, что он ученый, коли дела не смыслит? Педагогии он, например, выучится и будет с кафедры сам отлично преподавать педагогию, а все-таки педагогом не сделается. Люди, люди - это самое главное. Люди дороже даже денег. Людей ни на каком рынке не купишь и никакими деньгами, потому что они не продаются и не покупаются, а опять-таки только веками выделываются; ну, а на века надо время, годков эдак двадцать пять или тридцать, даже и у нас, где века давно уже ничего не стоят. Человек идеи и науки самостоятельной, человек самостоятельно деловой образуется лишь долгою самостоятельною жизнью нации, вековым многострадальным трудом ее - одним словом, образуется всею исторического жизнью страны" (Достоевский Ф.М. Дневник писателя. М., 1989, с. 30).
Достоевский не сомневался, что нравственные начала являются основой всему, в том числе и благополучию государства, хотя оно на первый взгляд кажется зависимым от выигранных битв или хитроумной политики.
Для достойной и долговечной жизни народам и государствам, полагал писатель, необходимо свято хранить высокие идеалы, ибо "как только после времен и веков (потому что тут тоже свой закон, нам неведомый) начинал расшатываться и ослабевать в данной национальности ее идеал духовный, так тотчас же начинала падать и национальность, а вместе падал и весь се гражданский устав, и померкали все те гражданские идеалы, которые успевали в ней сложиться... Стало быть, гражданские идеалы всегда прямо и органично связаны с идеалами нравственными, а главное то, что несомненно из них только одних и выходят! Сами же по себе никогда не являются, ибо, являясь, имеют лишь целью утоление нравственного стремления данной национальности, как и поскольку это нравственное стремление в ней сложилось" (I, 26, 166).
Следовательно, политика чести и великодушия, которая подчиняется "нравственному стремлению" и которую не следует разменивать на торопливые барыши, есть "не только высшая, но, может быть, и самая выгодная политика для великой нации, именно потому, что она великая. Политика текущей практичности и беспрерывного бросания себя туда, где повыгоднее, где понасущнее, изобличает мелочь, внутреннее бессилие государства, горькое положение. Дипломатический ум, ум практической и насущной выгоды всегда оказывался ниже правды и чести, а правда и честь всегда кончали тем, что всегда торжествовали. А если и не кончали тем, то кончат тем, потому что так того, неизменно и вечно, хотели и хотят люди" (I, 23, 66).
По логике Достоевского, принципы "святости текущей выгоды" и "плевка на честь и совесть, лишь бы сорвать шерсти клок" могут временно давать определенные материальные результаты. Но они же порождают захватнические войны, духовно развращают нации и в конце концов губят их. И наоборот. Вера в вечные (а не условно-выгодные) идеалы придает политике духовный смысл, поддерживает нравственное здоровье и величие нации. В таком случае войны, если они вынуждены, носят исключительно освободительный характер и преследуют лишь "великую и справедливую цель, достойную великой нации".
Именно в контексте нравственно состоятельной политики рассматривал Достоевский в "Дневнике" бескорыстную помощь России борьбе балканских славян против турецкого ига. По мнению писателя, подлинная выгода русского государства заключается в том, чтобы всегда поступать честно, идти даже на математически явную невыгоду и жертву, лишь бы не нарушить справедливости.
История показывала Достоевскому, что Россия сильна "идеей, завещанной ей рядом веков", "всецелостью и духовной нераздельностью" народа, способного в годину суровых испытаний проявить величайшую волю ради подвига великодушия. Дойдя "до последней черты, то есть когда уже идти некуда", русский народ преодолевал роковые раздоры и тяжелые страдания благодаря "единению нашего духа народного", без которого и политика, и наука, и техника, и оружие оказались бы