Xreferat.com » Рефераты по литературе и русскому языку » Два лейтмотива пушкинского романа в стихах “Луны при свете серебристом...”

Два лейтмотива пушкинского романа в стихах “Луны при свете серебристом...”

сны” не уносят его к иным мирам, потускневший взор не видит “небесной лампады”.

К этим горним высям ведёт лунная мелодия, помогая услышать сквозь разноголосицу жизни “светил небесных дивный хор”.

“Зимы блистательным ковром...”

Долгие годы занимает меня в романе “Евгений Онегин” ещё один мотив, но в его белом цвете видятся мне разные тона единого спектра, трудно расчленяемого на составные элементы. Известно, что слова не только определяют, но и ограничивают. Уже и в лунной мелодии чудится мне некое упрощение. В романе она никогда не звучит одна, она сочетается с иными мотивами и в контексте не столь однотонна, как представлено в статье. Поэтический образ и не может быть однозначным.

Другой мотив, который назовём условно “снежной мелодией”, кажется более сложным. И всё же хотелось бы предложить ряд раздумий в надежде, что “другие по живому следу” пройдут этот путь и отличат заблуждения от открытий.

Само наличие в симфонической поэме Пушкина снежной мелодии представляется бесспорным. Слишком часто, слишком настойчиво звучит эта тема, чтобы можно было счесть её присутствие случайностью.

В первой главе зарождается этот мотив. “Морозной пылью серебрится” воротник героя. Фонари карет “радуги на снег наводят”. Сквозь заснеженные окна видим мы “профили голов, и дам, и модных чудаков”. Снег утренний хрустит под ногою охтенки в пробуждающемся на рассвете Петербурге.

Снежная пора надвигается, приближается, ожидается, как нечто главное, необходимое.

Зимы ждала, ждала природа,

Снег выпал только в январе.

(Никто и ничто не ожидает почему-то осени или лета...)

Поэт рисует и “деревья в зимнем серебре”, и крестьянина, обновляющего санный путь, и “сияние розовых снегов”.

По хрустящему снегу летит к прохожему дева в сцене гадания. А её вещий сон (пророчество её судьбы) весь взят в снежную раму. Он вершится на снеговых полянах, в лесах, где ветки “отягчены клоками снега”. По колено проваливается Татьяна в рыхлый снег. “В сугробах снежных перед нею” клубит своей волной роковой поток. Всё происходит в странном мире; всё упирается в снежную стену.

Дороги нет; кусты, стремнины

Метелью все занесены,

Глубоко в снег погружены.

И далее до конца романа (в 6-й, 7-й, 8-й главах) снежные пейзажи, снежные дороги; снег сбегает “мутными ручьями на потоплённые луга”; снег тает на граните Петербурга. Даже уходящая жизнь пламенного юноши-поэта сравнивается со сползающей с горы снеговой лавиной. Вновь и вновь идёт сама волшебница-зима — “и первый снег звездами падает на брег”.

Этого никак не объяснить отражением в романе естественного хода событий, сменой времён года. Даже любимая пушкинская пора — осень — описана в романе лишь как преддверие зимы, ожидание снега.

В тот год осенняя погода

Стояла долго на дворе.

Зимы ждала, ждала природа...

(Более того, об осени сказано: приближалась довольно скучная пора.)

Поначалу кажется естественным соотнести снежную мелодию с образом Татьяны. Татьяны, русская душою, любит “сиянье розовых снегов и мглу крещенских вечеров”. Татьяна видит в окно

Поутру побелевший двор,

Куртины, кровли и забор,

На стёклах лёгкие узоры,

Деревья в зимнем серебре,

Сорок весёлых на дворе

И мягко устланные горы

Зимы блистательным ковром,

Всё ярко, всё бело кругом.

В открытом платьице выходит Татьяна в морозную ночь, хрустит снег, и слышится снежный хрусталь и чистота в мелодике пушкинской строки — “и голосок её звучит нежней свирельного напева”.

Затерянную в снеговых полянах фигуру девушки рисует поэт в картине сна, в сугробах снежных стоит она перед клубящимся потоком. Песня, звучащая в сцене гаданья:

Там мужички-то все богаты,

Гребут лопатой серебро, —

напевает всё ту же сверкающую мелодию.

Снежными картинами провожают её родные места в дни отъезда. И всё же снежная мелодия — не лейтмотив героини. Светлые тона зимы противопоставлены лунной, сумеречной деве. Не белое сверкание, а печальная мгла — фон пушкинской музы. Ночью идёт она гадать. В тёмной мгле бредёт по снегу в картине сна. “Во тьме морозной” остаётся с Онегиным, когда пропадает дьявольская нечисть. Татьяна — не порождение зимы, а её жертва. Когда Татьяна уезжает в город (“север, тучи нагоняя, дохнул, завыл...”), образ уходящей под снег природы соединяется с образом обречённой на вечный хлад лунной девы:

Природа трепетна, бледна,

Как жертва пышно убрана.

То есть зима — это не Татьяна. Это тяготеющая над ней её русская неизбежная судьба. Она обречена на хлад, как её любимые поля и леса.

Эпитеты же, которые характеризуют Татьяну, напротив, огненных тонов. Её постоянный эпитет “горит”. “Тайный жар” (“свой тайный жар”) отыскивает она в романах. Сердце её “пламенное и нежное”, её воображение “мятежное” (жаркое слово!), оно “сгорает негой и тоской”. “Пламенной” называет её Онегин.

Холод, хлад — это постоянный эпитет главного героя. Он “к жизни вовсе охладел”, душа его “ленивая и холодная”, его ум — “резкий, охлаждённый ум” (ср.: ветер резок, мороз резок). В сопоставлении с юным поэтом, который весь жар и пламень, об Онегине сказано: “лёд”.

Он постоянно обрамлён снежной рамой. По снегу мчится он на санях в первой главе. Снежная метель “блестит и вьётся” над ним (как некий его дух), когда он спокойно спит перед страшной дуэлью. Единственная во всём романе зримая деталь его портрета — “морозной пылью серебрится его бобровый воротник”.

И наконец во сне Татьяны, так сказать, в своём идеальном бытии, он предстаёт этаким повелителем снегового царства. Его шалаш со всех сторон “пустынным снегом занесён”. Вязнет в этом снегу героиня, снег срывает с неё башмачок, она падает в снег, сосны отягчены снегом. Некий снежный тупик:

Дороги нет. Кусты, стремнины

Метелью все занесены,

Глубоко в снег погружены.

От героя исходит губительный хлад. “Дохнула буря” — и погиб юный поэт,

...цвет прекрасный

Увял на утренней заре,

Потух огонь на алтаре.

Как скованы зимой бурные воды, так вдохновенный юноша, в котором “играла жизнь, кипела кровь”, теперь только “труп оледенелый”. Столкнулась с Онегиным пламенная дева, и от его инфернального хлада “меркнет милой Тани младость и

...одевает бури тень

Едва рождающийся день.

Напомним ещё раз — в вещем сне он увлекает Татьяну “во тьму морозную”.

Адский холод, исходящий от героя, соединяет его с дьявольским миром. У него блистающий леденящий взор. “В тот страшный час” Онегин стоит перед героиней, “блистая взорами” и “подобно грозной тени”. К Татьяне идёт во сне, “взорами сверкая”. То, что на именинах его взор был “чудно нежен”, говорит вовсе не о сердечности (он был хмур, недоволен), а о некоей чаре. Так говорит поэт о своём демоне в одноимённом стихотворении: “Его улыбка, чудный взгляд... вливали в душу хладный яд” (тот же мотив холода). К слову, характеристика демона совпадает с характеристикой Онегина: “отвергал поэзию, вдохновение”, “на жизнь насмешливо глядел”, не верил любви и прочее (“Демон”).

Избранная нами тема в данном смысле имеет ещё один аспект: в дни юности верит человек в идеалы любви, свободы, пылает вдохновением, но наступает холод зрелости — цинизм, разочарование. То есть каждому из нас является наш демон Онегин и убивает в нас кипящую юность. Неслучайно, описав гибель Ленского, поэт прощается со своей юностью, однако молит судьбу “не дать остыть душе поэта”, не дать “окаменеть в мертвящем упоенье света” (финал шестой главы).

Итак, возвращаемся к прежней мысли: Ленский уходит в ледяную могилу, “Татьяне страшен зимний путь” — это путь в её уже вечную зиму.

Удивительный поворот делает снежная мелодия в последней главе. Татьяна теперь — “равнодушная княгиня; неприступная богиня”, она окружена “крещенским холодом”. Она начала стыть там, в зимней келье Онегина, и еще более заледенела в столице севера. Она теперь блистает ледяным блеском. Её сияние ярче сияния другой северной царицы, которая не может затмить Татьяну “мраморной (тот же холодный, светлый образ) красой”. Холодом севера веет от неё, как прежде от Онегина.

Образ героя вновь соединяется со снегом, но это тающий снег, это поверженные льды. Герой покидает свою келью, “где зимовал он, как сурок”. Мы не можем сказать, навсегда ли вышел герой из своей зимней спячки. Его весна в романе описана в непривлекательных красках:

На синих, иссечённых льдах

Играет солнце; грязно тает

На улицах разрытый снег.

Почему совсем иными поэтическими красками рисовал автор весну героини? Ответ есть: “...в возраст поздний и бесплодный... печален страсти мёртвый след”. Бурям осени, а не весенним грозам уподобляет поэт его страсть.

Весна не задела его сути — “он не сделался поэтом, не сошёл с ума”. Герои встречаются не своей сущностью, а своими светскими масками. Онегин занят “не этой девочкой несмелой”, а неприступной богиней (она же, по Пушкину, та же девочка). Татьяна “в роль свою вошла”. Она не забывает сказать и о своём положении при дворе, и о достоинствах мужа, и о нежелательности светского скандала. Прошлое она именует “младенческими мечтами”. В изящные, но в общем-то шаблонные формы облечено признание Онегина.

Встреча не совершилась. Роман о двух печальных встречах главных героев стал романом о двух роковых невстречах.

Только поэзия навсегда соединила их образы в нашем сознании. Вечно будут стоять они друг против друга и вечно будут совершать это странное классическое па — то он, закованный в снежную броню, будет выслушивать её жаркие излияния, то она, цепенеющая в невских льдах, будет отвергать его чувство.

Так стоят они в веках — два вечных русских полюса...

Пусть дни идут.

Идут года.

Им не сойтиться никогда.

(М.Ю.Лермонтов)

* * *

Два героя, околдованные русской зимой, — лишь один из аспектов избранной нами темы. Снежная мелодия в романе — часть более широкого мотива — холод и жар. Лёд и пламень. Застой и движение. Проза и стихи. Река жизни, остановленная морозом.

Антитеза жар–хлад соединяется с одной из центральных тем романа — Россия и Европа.

Тема эта построена на контрапункте, то есть буквально — пункт против пункта.

(Отметим, что это один из основных законов построения мысли в романе: “русская душой” — “по-русски плохо знала”. Онегин — плод воображения (“...и как героя назову”) — Онегин — реальная личность человека, дружившего с автором. Ленский не желает “узы брака несть” — Ленский давно уже помолвлен. Письмо Татьяны хранится у автора — письмо это хранится у Онегина. Примеры можно умножить. Этот принцип автор иронически признал в первой главе своей слабостью: “противоречий очень много, но их исправить не хочу” (!).

Поочерёдно соединяя тему жара и хлада то с Россией, то с Европой, поэт утверждает полярные друг другу мысли. Мысли эти текут параллельно и соединяются лишь в сознании читателя (я бы назвал это “добахтинский полифонизм”).

Соединив одни точки, мы получим: Россия — это вечный холод. Зима — некое постоянное время года, ибо даже лето здесь лишь “карикатура южных зим”. По снегу летит герой в первой главе, по снегу летит он в восьмой главе. Снег — фон петербургского бала и шалаша в деревне. Столица — это Северная Пальмира. Женщины — это “жёны севера”. В сумрачной России вечный холод, вечный сон и вечная проза. Здесь непробудно спят Петушковы, обжоры Фляновы. Храпят Скотинины. Вообще Скотининым со времён Фонвизина нет перевода (“От тридцати до двух годов”). Они плодятся в новом веке, как плодились в старом, как плодятся их родичи-свиньи (всё это чудища из бесовского видения в V главе).

Тьма и мороз здесь “полмиром... обладает”. Всё сковано и застыло во тьме. Однообразна и уныла зимняя дорога. Однообразны разговоры “про лён... про скотный двор”. “Дороги плохи, мосты забытые гниют... клопы... блохи... голодный прейскурант” и тому подобное. Зима часто рисуется пугающе: “Ветер, тучи нагоняя, дохнул, завыл...” Стоит явиться робкому весеннему цветку, как “дохнула буря” — увял “цвет прекрасный”, “потух огонь на алтаре”. Стоило Онегину совершить лишь малое действие по разумным законам просвещённой Европы, как сразу зашевелилось, захрюкало, заворчало косное большинство.

Европейское просвещение нам не пристало. “И нам досталось от него жеманство, больше ничего”. Ничего не читал дядя Онегина (кроме “тетради расхода”), никогда не читал папаша Ларин. Русская столица (у Пушкина — деревня; Москва — Русь. Петербург — Европа) стынет в косности, как у Грибоедова: “тот же шпиц и тот же муж”, те же сплетни, те же тётушки. Живая, свободная любовь существует лишь в западных романах. “Мы не слыхали про любовь”.

Здесь ничего не означает смерть, потому что ничего не означает жизнь. Если о жизни героя можно сказать только: “лет сорок с ключницей бранился, в окно смотрел да мух давил”, то чему удивляться, что смерть его рисуется так: “попы и гости ели, пили...” Заметим: не молились, а ели, как и на именинах у Татьяны. О странных людях этой земли, “где дни облачны и кратки”, сказано устами юного поэта, что им “умирать не трудно”.

В данной оппозиции Европа — это жар, тепло, движение, мысль, культура, поэзия. Это солнечная Италия, где и сегодня в прекрасных недостижимых городах звучит “напев Торкватовых октав”. (О, Брента! — какое жаркое восклицание!) Там Венеция, где плещет вода о мрамор, где поэт мечтает скользить в гондоле “с венецианской младой”. Мечтает покинуть “скучный брег” “неприязненной стихии”. Там божественный Омир, там звучит гордая лира Альбиона. Там обретёт поэт “язык Петрарки и любви”. Даже Африка оказывается у Пушкина в этом ряду. Там будет он “вздыхать о сумрачной России”. (Та же антитеза: жаркая Африка — сумрачная Россия.)

Однако давайте соединим иные точки и мы получим совсем иной контрапункт.

Европа — это холод равнодушия, холод расчёта, это “мертвящее упоенье света”. Первая глава — это, несомненно, Европа. Тут и слова чаще чужие: панталоны, фрак, Адам Смит, Talon, ростбиф, лимбургский сыр, Сей, Бентам, Чайльд-Гарольд, Армиды и прочее, и прочее. То же в восьмой главе: vulgar, комильфо, квакер... Здесь сказано: “даже глупости смешной в тебе не встретишь, свет пустой”.

Здесь нельзя жить. Можно только блистать. Блистает снег. Эпиграф к первой главе говорит не о пылкости чувств (“жить торопится и чувствовать спешит”), а о том, что люди летят мимо подлинности чувств (эпиграф из поэмы “Первый снег”, о чём современник знал).

Здесь не может быть чувства любви к сыну, отцу, матери. Поэт вообще не упоминает о матери героя и даже не считает нужным хоть как-то объяснить этот факт. Да и об отце ничего неизвестно как об отце — лишь как о светском транжире, что “промотался наконец”. Не думал он о сыне, предоставив его мсье и мадамам. Не плачет о нём сын. (Да и нет такой проблемы. Проблема лишь — брать или не брать наследство.) О дяде же Онегин мечтает, чтобы лучше застать его мёртвым. Ибо нужен не он, а его имение. Заботиться о больном? — “Какое низкое коварство!” Не важен и театр, и детский праздник. Нужно блеснуть — и улететь.

Европа — это политэкономия вместо живой жизни. Человек человеку — волк. “Двуногих тварей миллионы” — лишь орудие нашего восхождения к богатству и почестям. Потому её высший кумир — Наполеон — чугунная кукла “с руками, сжатыми крестом”.

В этом повороте Русь — воплощение жара, тепла, доброты. Русь — это

Если Вам нужна помощь с академической работой (курсовая, контрольная, диплом, реферат и т.д.), обратитесь к нашим специалистам. Более 90000 специалистов готовы Вам помочь.
Бесплатные корректировки и доработки. Бесплатная оценка стоимости работы.

Поможем написать работу на аналогичную тему

Получить выполненную работу или консультацию специалиста по вашему учебному проекту
Нужна помощь в написании работы?
Мы - биржа профессиональных авторов (преподавателей и доцентов вузов). Пишем статьи РИНЦ, ВАК, Scopus. Помогаем в публикации. Правки вносим бесплатно.

Похожие рефераты: