Лирика Георгия Иванова

Ранчин А. М.

Один из лучших и самых известных литературных критиков Русского Зарубежья Владимир Вейдле заметил о Георгии Иванове: «<…> Нет <…> второго эмигрантского поэта, чья поэзия претерпела бы на пути к заключительному расцвету такой резкий и глубокий перелом» (Вейдле В. Георгий Иванов // Вейдле В. Умирание искусства / Сост. и авт. послесл. В.М. Толмачева. М., 2001. С. 407).

Действительно, Георгий Владимирович Иванов (1894—1958) после кратковременного пребывания в рядах эгофутуристов — последователей скандального нескромного и нарочито «пошлого» Игоря Северянина до отъезда за границу зарекомендовал себя как младоакмеист. В 1912—1914 гг. состоял в 1-м петербургском «Цехе поэтов», в 1916—1917 гг. возглавлял 2-й, в 1920—1922 гг. участвовал в 3-м. Уже его первый сборник с чуть эпатирующим (но именно чуть, в меру) названием «Отплытие на о. Цитеру» (декабрь 1911 г.) вызвал благожелательные отзывы Брюсова («умеет держать стиль», «изысканные милые стихи»), Лозинского и Гумилева, отметившего «какую-то грациозную “глуповатость”, в той мере, в какой ее требовал Пушкин» (перечень откликов и выходные данные рецензий см. в ст.: Витковский Е.В. «Жизнь, которая мне снилась» // Иванов Г. Собр. соч.: В 3 т. М., 1994. С. 8). Гумилев подразумевал известные пушкинские слова, что поэзия должна быть «глуповата» — наивна и что ей следует чураться тенденциозности и громоздкой «идейности». Сокращение «о.» вместо полного «остров», как на географической карте или в туристическом справочнике, придавало воображаемому путешествию на Цитеру — Киферу — Кипр, в землю богини любви Афродиты черты некоей приземленности (и, тем самым, реальности) и окружало ироническим ореолом.

Последующие сборники, изданные еще на родине, — «Горница» (1914), «Вереск» (1916, 2-е изд. 1922), «Сады» (1921, 2-е изд., 1922 г., было напечатано в Берлине), «Лампада» (1922) — упрочили репутацию Иванова как поэта-эстета, стихи которого отличали отстраненный эстетизм, условность эмоций и легко познаваемые культурные ассоциации. Акмеист «вообще» — без героики и экзотики Гумилева, отчетливого своеобразия и драматизма женских переживаний ранней Ахматовой, многослойности и «темноты» Мандельштама. Этот эстетизм, выстроенный уютный и элегантный мир башни из слоновой кости был преодолен Ивановым лишь в книге «Памятник славы» (1915) — сборника патриотических стихов на события Первой мировой войны Но в ее начале патриотический оптимизм разделяли едва ли не все известные и не очень известные русские поэты. Своего, нового слова о войне Георгий Иванов не сказал.

Известный историк литературы эмиграции Глеб Струве о поэзии Иванова 1910 — начала 1920-х гг. заметил: «<…> В ранних его книгах <…> внешне изобразительная сторона акмеизма нашла себе более полное выражение. Это была холодная, чеканная, изысканная поэзия» (Струве Г.П. Русская литература в изгнании. 3-е изд., испр. и доп. Вильданова Р.И., Кудрявцев В.Б., Лаппо-Данилевский К.Ю. Краткий биографический словарь русского Зарубежья. Париж; М.,, 1996. С. 215). Эта характеристика не вполне точна: ранний Иванов, действительно, скорее визуален, живописен, чем «словесен», однако эпитет «чеканная» к его лирике не очень подходит.

У Иванова есть скорее «скульптурные», чем «живописные» стихи, причем их «персонажем» становится именно твердый и отчетливый в своих камень:

  Из белого олонецкого камня,

  Рукою кустаря трудолюбивой

  Высокого и ясного искусства

  Нам явлены простые образцы.

  И я гляжу на них в тревоге смутной,

  Как, может быть, грядущий математик,

  В ребячестве еще не зная чисел,

  В учебник геометрии глядит.

  Я разлюбил созданья живописцев,

  И музыка мне стала тяжким шумом,

  И сон мои одолевает веки,

  Когда я слушаю стихи друзей.

  Но с каждым днем сильней душа томится

  Об острове зеленом Валааме.

  О церкви из олонецкого камня,

  О ветре, соснах и волне морской.

Но такие стихотворения у него нечасты. Чаще его поэтические тексты строятся как набор подчеркнуто вторичных, ассоциативно и эмоционально связанных между собою образов, наполненных, однако, новым, не исконным смыслом. Например, так:

  Когда светла осенняя тревога

  В румянце туч и шорохе листов,

  Так сладостно и просто верить в Бога,

  В спокойный труд и свой домашний кров.

  Уже закат, одеждами играя,

  На лебедях промчался и погас.

  И вечер мглистый, и листва сырая,

  И сердце узнают свой тайный час.

  Но не напрасно сердце холодеет:

  Ведь там, за дивным пурпуром богов,

  Одна есть сила. Всем она владеет --

  Холодный ветр с летейских берегов.

Образ светлой осени вызывает в памяти пушкинскую «Осень...» и тютчевское «Есть в осени первоначальной…»; «вечер мглистый» тоже гость из тютчевской лирики, но совершивший неожиданную метаморфозу: «мглистым» у певца ночного хаоса был не «вечер», а «полдень». Вполне тютчевский архаизм — поэтизм «ветр» (вспомним: «О чем ты воешь, ветр ночной?»). «Тайный час» напоминает уже не только о Тютчеве с его романтической мистикой ночи, но и о символистах, как и мотив вещего сердца. «Летейские берега» восходят к поэзии пушкинской поры. А рядом — роскошные, но балансирующие на грани изысканного вкуса и пошлости закат, промчавшийся на «лебедях» (архаичное олицетворение и одновременно метафора освещенных заходящим солнцем облаков) и «пурпур богов». Вера в христианского Бога не диссонирует с упоминанием о многочисленных (языческих) богах, поскольку и это чувство, и эти божества эстетизированные, условные, наподобие свободного сочетания христианских и языческих элементов в поэзии Батюшкова. Мотив небытия («Холодный ветр с летейских берегов») пока что старательно задрапирован этим «дивным пурпуром». Мир прекрасен, хотя и немного печален…

Так же эстетизирована в ранней лирике Иванова любовь, а образ возлюбленной наделяется свойствами, воспринимаемыми зрением, осязанием и обонянием:

Вновь с тобою рядом лежа,

  Я вдыхаю нежный запах

  Тела, пахнущего морем

  И миндальным молоком.

  Вновь с тобою рядом лежа,

  С легким головокруженьем

  Я заглядываю в очи,

  Зеленей морской воды.

  Влажные целую губы,

  Теплую целую кожу,

  И глаза мои ослепли

  В темном золоте волос.

  Словно я лежу, обласкан

  Рыжими лучами солнца

  На морском песке, и ветер

  Пахнет горьким миндалем.

«Горький миндаль» придает всей этой картине оттенок надлома и печали, но эта печаль светлая.

И тексты, и эмоции подчеркнуто вторичны. Любовное расставание, например, изображается на фоне почти античной идиллии, и влюбленные вспоминают о трагической истории Леноры, потерявшей возлюбленного и возроптавшей на Бога, — героини немецкого поэта А. Бюргера, балладу о которой переложил Жуковский, и шекспировского Ромео:

  Прощай, прощай, дорогая! Темнеют дальние горы.

  Спокойно шумят деревья. С пастбищ идут стада.

  В последний раз гляжу я в твои прозрачные взоры,

  Целую влажные губы, сказавшие: "Навсегда".

  Вот я расстаюсь с тобою, влюбленный еще нежнее,

  Чем в нашу первую встречу у этих белых камней.

  Так же в тот вечер шумела мельница, и над нею

  Колыхалась легкая сетка едва озаренных ветвей.

  Но наша любовь увидит другие леса и горы,

  И те же слова желанья прозвучат на чужом языке.

  Уже я твердил когда-то безнадежное имя Леноры,

  И ты, ломая руки, Ромео звала в тоске.

  И как мы сейчас проходим дорогой, едва озаренной,

  Прижавшись тесно друг к другу, уже мы когда-то шли.

  И вновь тебя обниму я, еще нежнее влюбленный,

  Под шорох воды и листьев на теплой груди земли.

Но трагедия существует только как дальний план картины.

Цитаты и аллюзии творят у Георгия Иванова настоящее пиршество. Вот еще лишь один пример:

  Столица спит. Трамваи не звенят.

  И пахнет воздух ночью и весною.

  Адмиралтейства белый циферблат

  На бледном небе кажется луною.

  Лишь изредка по гулкой мостовой

  Протопают веселые копыта.

  И снова тишь, как будто над Невой

  Прекрасная столица позабыта,

  И навсегда сменилась тишиной

  Жизнь буйная и шумная когда-то

  Под тусклою недвижною луной

  Мерцающего сонно циферблата.

  Но отсветы стального багреца

  Уже растут, пронзая дым зеленый

  Над статуями Зимнего дворца

  И стройной Александровской колонной.

  Неясный шум, фабричные гудки

  Спокойствие сменяют постепенно.

  На серых волнах царственной реки

  Все розовей серебряная пена.

  Смотри — бежит и исчезает мгла

  Пред солнечною светлой колесницей,

  И снова жизнь, шумна и весела,

  Овладевает Невскою столицей!

Пытливый читатель обнаружит здесь и образ луны-циферблата, напоминающий об урбанистических стихах Брюсова («Сумерки»), и мандельштамовское «Нет, не луна, а светлый циферблат…», и переклички с блоковскими стихами, изображающими жизнь низового, фабричного Петербурга, и, конечно же, сроки, восходящие к пушкинскому «Медному всаднику». Но нет ни странной «мистики» брюсовского города, ни ужасов города блоковского, ни горестей пушкинского Евгения. Жизнь «шумна и весела».

Постоянны у раннего Иванова ассоциации с живописными полотнами, как, например, в этих стихах на его любимую шотландскую тему:

Я вспоминаю влажные долины

  Шотландии, зеленые холмы,

  Луну и все, что вспоминаем мы,

  Услышав имя нежное Алины.

  Осенний парк. Средь зыбкой полутьмы

  Шуршат края широкой пелерины,

  Мелькает облик девушки старинной,

  Прелестный и пленяющий умы.

  Широкая соломенная шляпа,

  Две розы, шаль, расшитая пестро,

  И Гектора протянутая лапа.

  О, легкие созданья Генсборо,

  Цвета луны и вянущей малины

  И поцелуй мечтательной Алины!

Условное имя «Алина», словно перекочевавшее в мир Иванова из стихов пушкинской эпохи, милые предметы (соломенная шляпа, шаль), домашний уют заключены в живописные рамки портретов и пейзажей английского мастера XVIII века Томаса Генсборо (Гейнсборо).

Мир Иванова — хрупкий, как старинный сервиз, и не случайно поэт однажды описал такой сервиз, оживив украшающие его изображения:

Кофейник, сахарница, блюдца,

  Пять чашек с узкою каймой

  На голубом подносе жмутся,

  И внятен их рассказ немой:

  Сначала -- тоненькою кистью

  Искусный мастер от руки,

  Чтоб фон казался золотистей,

  Чертил кармином завитки.

  И щеки пухлые румянил,

  Ресницы наводил слегка

  Амуру, что стрелою ранил

  Испуганного пастушка.

  И вот уже омыты чашки

  Горячей черною струей.

  За кофеем играет в шашки

  Сановник важный и седой.

  Иль дама, улыбаясь тонко,

  Жеманно потчует друзей,

  Меж тем как умная болонка

  На задних лапках служит ей.

  И столько рук и губ касалось,

  Причудливые чашки, вас,

  Над живописью улыбалось

  Изысканною -- столько глаз.

  И всех, и всех давно забытых

  Взяла безмолвная страна,

  И даже на могильных плитах,

  Пожалуй, стерты имена.

  А на кофейнике пастушки

  По-прежнему плетут венки;

  Пасутся овцы на опушке,

  Ныряют в небо голубки.

  Пастух не изменяет позы,

  И заплели со всех сторон

  Неувядающие розы

  Антуанеты медальон.

Старинные предметы, уют усадебного дома, прелесть прогулок по Павловскому парку или Летнему саду — вот излюбленные темы поэта — певца галантного века, века легкого и причудливого, чуть капризного рококо. Не случайно поэт отдает предпочтение «мечтательным закатам Клод Лоррена» перед фламандскими натюрмортами («Как я люблю фламандские панно…») и, рисуя мир старой русской усадьбы, вспоминает о француз ком живописце Ватто:

О, празднество на берегу, в виду искусственного моря,

  Где разукрашены пестро причудливые корабли.

  Несется лепет мандолин, и волны плещутся, им вторя,

  Ракета легкая взлетит и рассыпается вдали.

  Вздыхает рослый арлекин. Задира получает вызов,

  Спешат влюбленные к ладье -- скользить в таинственную даль..

  О, подражатели Ватто, переодетые в маркизов, --

  Дворяне русские, -- люблю ваш доморощенный Версаль.

  Пусть голубеют веера, вздыхают робкие свирели,

  Пусть колыхаются листы под розоватою луной,

  И воскресает этот мир, как на поблекшей акварели, --

  Запечатлел его поэт и живописец крепостной.

Иановские стихи созвучны картинам художников «Мира искусства» — Константина Сомова, Льва Бакста, также изображавших сцены из жизни галантного века. Но у Иванова этот прекрасный мир тронут налетом смерти, из-за кулис пробивается трагическая мелодия: имя Марии-Антуанетты — французской королевы, умершей на эшафоте в революцию 1789—1794 гг., напоминает об этом.

Таким же предметом эстетского любования становятся у Иванова девичьи святочные гадания, многократно описанные до него поэтами — Жуковским, Пушкиным, Фетом:

Мы пололи снег морозный,

  Воск топили золотой,

  И веселою гурьбой

  Провожали вечер звездный.

  Пропустила я меж рук

  Шутки, песни подруг.

  Я -- одна. Свеча горит,

  Полотенцем стол накрыт.

  Ну, крещенское гаданье, --

  Ты гляди, не обмани!

  Сердце, сердце, страх гони --

  Ведь постыло ожиданье.

  Светлый месяц всплыл давно

  Смотрит, ясный, в окно...

  Серебрится санный путь...

  Страшно в зеркало взглянуть!

  Вдруг подкрадется, заглянет

  Домовой из-за плеча!

  Черный ворон, не крича,

  Пролетит в ночном тумане...

  Черный ворон -- знак худой.

  Страшно мне, молодой, --

  Не отмолишься потом,

  Если суженый с хвостом!

  Будь, что будет! Замирая,

  Робко глянула в стекло.

  В круглом зеркале -- светло

  Вьется дымка золотая...

  Сквозь лазоревый туман

  Словно бьет барабан,

  Да идут из-за леска

  Со знаменами войска!

  Вижу -- суженый в шинели,

  С перевязанной рукой.

  Ну и молодец какой --

  Не боялся, знать, шрапнели:

  Белый крестик на груди...

  Милый, шибче иди!

  Я ждала тебя давно,

  Заживем, как суждено!

Ранний Иванов очень часто обнаруживает пристрастие к ролевой лирике, например, вкладывая свои строки в уста влюбленной девушки. Такой прием предоставлял ему столь необходимую возможность отстранения, отрешения от изображаемых ситуаций, от литературного материала.

Чисто эстетическое решение получает у Иванова в первых сборниках и религиозная тема, даже в ролевых стихах от лица монашеской братии:

    РОЖДЕСТВО В СКИТУ

  Ушла уже за ельники,

  Светлее янтаря,

  Морозного сочельника

  Холодная заря.

  Встречаем мы, отшельники,

  Рождение Царя.

  Белы снега привольные

  Над мерзлою травой,

  И руки богомольные

  Со свечкой восковой.

  С небесным звоном — дольние

  Сливают голос свой.

  О всех, кто в море плавает,

  Сражается в бою,

  О всех, кто лег со славою

  За родину свою, —

  Смиренно-величавую

  Молитву пропою.

  Пусть враг во тьме находится

  И меч иступит свой,

  А наше войско -- водится

  Господнею рукой.

  Погибших, Богородица,

  Спаси и упокой.

  Победная и грозная,

  Да будет рать свята...

  Поем — а небо звездное

  Сияет — даль чиста.

  Спокойна ночь морозная, —

  Христова красота!

Герои Георгия Иванова видят божественность мира именно в его красоте — «Христовой красоте».

Красота оказывается той силой, которая покроет грехи и язвы мира, объятого войной:

      СОЧЕЛЬНИК

  Вечер гаснет морозный и мирный,

  Все темнее хрусталь синевы.

  Скоро с ладаном, златом и смирной

  Выйдут встретить Младенца волхвы.

  Обойдут задремавшую землю

  С тихим пением три короля,

  И, напеву священному внемля,

  Кровь и ужас забудет земля.

  И в окопах усталые люди

  На мгновенье поверят мечте

  О нетленном и благостном чуде,

  О сошедшем на землю Христе.

  Может быть, замолчит канонада

  В эту ночь и притихнет война.

  Словно в кущах Господнего сада

  Очарует сердца тишина.

  Ясным миром, нетленной любовью

  Над смятенной повеет землей,

  И поля, окропленные кровью,

  Легкий снег запушит белизной!

Традиционный для лирики «вечер» и «драгоценный» «хрусталь синевы» поставлены в один ряд с дарами волхвов Младенцу Иисусу.

В сентябре 1922 г. Георгий Иванов уехал в Берлин, а на следующий год перебрался в Париж. Здесь только в 1931 г. он выпустил новую книгу стихов, написанных уже в эмиграции, — «Розы». Эстетское название обманчиво. Эти стихи во многом уже совсем иные, чем прежние. В своем роде программное стихотворение — «Грустно, друг. Все слаще, все нежнее…»:

  Грустно, друг. Все слаще, все нежнее

  Ветер с моря. Слабый звездный свет.

  Грустно, друг. И тем еще грустнее,

  Что надежды больше нет.

  Это уж не романтизм. Какая

  Там Шотландия! Взгляни: горит

  Между черных лип звезда большая

  И о смерти говорит.

  Пахнет розами. Спокойной ночи.

  Ветер с моря, руки на груди.

  И в последний раз в пустые очи

  Звезд бессмертных — погляди.

Прощание с Шотландией, о котором сказано с трагической иронией, — это расставание с эстетизмом ранних стихов. Материал, лексика, образность еще традиционные: условный «друг» — не то приятель, не то возлюбленная, — словно сошедший сто страниц пушкинской лирики, розы, звезда и звезды. Да и сама грусть окрашена в тона старинной элегии. Но это уже не тихая печаль, это стоически преодолеваемое отчаяние, от

Если Вам нужна помощь с академической работой (курсовая, контрольная, диплом, реферат и т.д.), обратитесь к нашим специалистам. Более 90000 специалистов готовы Вам помочь.
Бесплатные корректировки и доработки. Бесплатная оценка стоимости работы.

Поможем написать работу на аналогичную тему

Получить выполненную работу или консультацию специалиста по вашему учебному проекту
Нужна помощь в написании работы?
Мы - биржа профессиональных авторов (преподавателей и доцентов вузов). Пишем статьи РИНЦ, ВАК, Scopus. Помогаем в публикации. Правки вносим бесплатно.

Похожие рефераты: