Xreferat.com » Рефераты по литературе и русскому языку » Семантика образа степи в прозе Чехова

Семантика образа степи в прозе Чехова

жившем тысячи лет тому назад, о чем-то вроде лагеря амалекитян или филистимлян. Точно какой-то ветхозаветный народ расположился станом и ждет утра, чтобы подраться с Саулом или Давидом. <...> Воображение мое спешило нарисовать палатки, странных людей, их одежду, доспехи...» (7, 107). Одновременно строительный беспорядок на постройке железной дороги «придавал земле какую-то странную, дикую физиономию, напоминавшую о временах хаоса <...> силуэты людей и стройные телеграфные столбы <...> портили ансамбль картины и казались не от мира сего».

Среди этого хаоса созидается новый порядок. Люди уподабливаются творцам нового мира из хаоса. Построенная насыпь, которая стоит миллионы, сравнивается технократом Ананьевым с Монбланом, а затем даже Арарат-горой, в чем тоже сказывается влияние степи: « Экая благодать, господи! — вздохнул Ананьев. — Столько простора и красоты, что хоть отбавляй! какова насыпь-то! Это, батенька, не насыпь, а целый Монблан! <...> Небось приятно поглядеть на дела рук своих? В прошлом году на этом самом месте была голая степь, человечьим духом не пахло, а теперь поглядите: жизнь, цивилизация! И как все это хорошо, ей-богу! Мы с вами железную дорогу строим, а после нас, этак лет через сто или двести, добрые люди настроят здесь фабрик, школ, больниц и — закипит машина!» (7, 106).

Интересно заметить, что Ананьев употребляет слово «машина» в значении «жизнь». Итак, человек должен создать новую жизнь в степи и отнять у нее сокрытое в ней счастье. Однако тут же сделанная насыпь уподабливается древним курганам, поскольку повествователю кажется, что под ней тоже зарыта некая важная тайна: «Огни были неподвижны. В них, в ночной тишине и в унылой песне телеграфа чувствовалось что-то общее. Казалось, какая-то важная тайна была зарыта под насыпью, и о ней знали только огни, ночь и проволоки...». Так сами плоды цивилизации в степи отчуждаются от людей и становятся носителями степной тайны, как когда-то произошло и с курганами — тоже некогда творениями рук человеческих, а теперь неотъемлемой частью степи.

Ландшафт порождает в студенте фон Штенберге типично «степные» мысли о потерянности человеческой жизни и всех человеческих дел в бесконечности тысячелетий, которые проходят перед мысленным взором всякого, созерцающего степь: «Да, — пробормотал студент в раздумье. — Когда-то на этом свете жили филистимляне и амалекитяне, вели войны, играли роль, а теперь их и след простыл. Так и с нами будет. Теперь мы строим железную дорогу, стоим вот и философствуем, а пройдут тысячи две лет, и от этой насыпи и от всех этих людей, которые теперь спят после тяжелого труда, не останется и пыли. В сущности, это ужасно!» (7, 107).

Ананьев горячо возражает ему, говоря о бесплодности и вредности таких мыслей, которые в конечном счете приводят человека к апатии и безответственности за свои поступки, и в доказательство рассказывает о том, как такие же мысли (навеянные созерцанием моря), привели его к безнравственному поступку — обману Кисочки.

Впечатление от степи сравнивается в этом рассказе с настроением при созерцании моря, от которого тоже родится ощущение «страшного одиночества, когда вам кажется, что во всей вселенной, темной и бесформенной, существуете только вы один»(9,125). (Ср. В «Степи»: «О необъятной глубине и безграничности неба можно судить только на море да в степи ночью, когда светит луна. Оно страшно, красиво и ласково…» - 7, 46). Но при восприятии моря преобладает чувство «гордое, демоническое, доступное только русским людям, у которых мысли и ощущения так же широки, безграничны и суровы, как их равнины, леса, снега <...> А рядом с этим ощущением мысли о бесцельной жизни, о смерти, о загробных потемках… мысли не стоят гроша медного, но выражение лица должно быть прекрасно…» (7, 126). Море — традиционный образ для байронического романтизма, который здесь осуждается героем, как «гордая и демоническая» позиция. Впечатление от степи гораздо глубже и важнее для русского человека, поскольку в ее лице он соприкасается не только с миром природы, но и с первоистоками своего этноса.

Далее по ходу рассказа выясняется, что Ананьев, отрицая пессимизм студента, не может противопоставить ему никакой положительной философии, кроме радости созидателя цивилизации, разрушающего обаяние древней степи, которое подавляет ум, тягучее степное время и ужас перед всепоглощающей вечностью. Но эти его мысли тоже теряются в бесконечности степи. Глядя на огни, убегающие в ночную даль («И свет во тьме светит, и тьма не объяла его» Ио. I, 5), Ананьев признается в неразрешимости стоящих перед ним философских вопросов. Он убежден лишь в необходимости поиска: «Барону эти огни напоминают амалекитян, а мне кажется, что они похожи на человеческие мысли... 3наете, мысли каждого отдельного человека тоже вот таким образом разбросаны в беспорядке, тянутся куда-то к цели по одной линии, среди потемок, и, ничего не осветив, не прояснив ночи, исчезают где-то — далеко за старостью...»(7,138).

На следующее утро одного вида огромной серой равнины оказывается достаточно, чтобы «степные мысли» возобладали и в душе повествователя: «А когда я ударил по лошади и поскакал вдоль линии и когда немного погодя я видел перед собою только бесконечную, угрюмую равнину и пасмурное, холодное небо, припомнились мне вопросы, которые решались ночью. Я думал, а выжженная солнцем равнина, громадное небо, темневший вдали дубовый лес и туманная даль как будто говорили мне: «Да, ничего не поймешь на этом свете!» Стало восходить солнце...»(7, 140).

Раньше, в рассказе «Счастье» фигурировал образ «длительных, тягучих» овечьих мыслей, вызываемых «представлениями только о широкой степи и небе». Теперь цивилизующая человеческая мысль хочет пронзить насквозь степь своими огнями. Но степь возвращает и человеческую мысль на свои круги…

В рассказе «Красавицы» (1888) описывается неожиданная встреча путешествующего по степи героя с двумя необыкновенными красавицами (армянкой и русской). Эти мимолетные встречи поражают героя и вызывают «не восторг и наслаждение», а «странную», «неопределенную, смутную, как сон», грусть, как будто он потерял «что-то важное и нужное в жизни, чего уж больше никогда не найдет» (7, 161-162). Те же ощущения вызывает вид красоты и у других проезжающих, как будто им на миг показалось недоступное счастье, затерянное в пространстве и никем по достоинству не оцененное посреди безлюдных просторов. В повести «Степь» также было изображено на миг мелькнувшее перед Егорушкой видение прекрасной княгини Драницкой, увиденное им в полусне, как некий наполовину фантастический образ, оставивший навсегда в его душе неизгладимое воспоминание. Таким образом, красота как одна из экзистенциальных основ жизни тоже оказывается присущей у Чехова с хронотопу степи.

В поздних рассказах степная жизнь показывается несколько с другой стороны. Степь завораживает и пленяет, пока человек путешествует, едет по ней. Если же он там живет, отрезанный от цивилизованного мира, то она огрубляет и ожесточает его. Рассказ «Печенег» (1897) весь построен на аллюзиях с древней историей, но теперь древность приобретает резко отрицательную коннотацию. Тот, кто, подобно Жмухину, безвыездно пребывает в степи, — «дичает», становится невежественен и жесток, как древние степные кочевники-печенеги. Новоявленный «азиат-варвар» Жмухин буквально уничтожает свою жену, «не считая ее за человека». В рассказе помещены три примера жестокости – о высеченной вдове-княгине, до смерти избиваемом приказчике и вырытой паршивой шкуре, третий из которых совершен сыновьями Жмухина, растущими еще более дикими и бесчеловечными, чем он сам. По логике рассказа, лишь цивилизация спасает человека от черствости.

Сама же степь по-прежнему прекрасна, живет своей загадочной жизнью: «Направо далеко видна степь, над нею тихо горят звезды — и все таинственно, бесконечно далеко, точно смотришь в глубокую пропасть; а налево над степью навалились одна на другую тяжелые грозовые тучи, черные, как сажа; края их освещены луной, и кажется, что там горы с белым снегом на вершинах, темные леса, море; вспыхивает молния, доносится тихий гром, и кажется, что в горах идет сражение…» (8; 237).

Итогом осмысления образа степи в чеховском творчестве можно счесть рассказ «В родном углу» (1897). В степь уже проникла цивилизация, по ней проложена железная дорога. Но сойдя с нее, по-прежнему растворяешься в степных просторах. Ничего не изменилось в ее ландшафте: «Степь, степь — и больше ничего; вдали старый курган или ветряк…»(9, 313). Степь сохраняет свое обаяние для возвращающейся в нее Веры: «Как здесь просторно, как свободно; ей, здоровой, умной, красивой, молодой — ей было только двадцать три года, — недоставало только этого простора и свободы» (9, 313). Подчиняясь степному временному измерению, героиня «забыла о прошлом», о котором больше «не хочется думать».

Здесь живут тоже «печенеги»: дедушка Веры, всю жизнь страшно жестоко обращался с челядью (« ''двадцать пять горячих! Розог!'' а теперь присмирел и не слыхать его. И то сказать, не те времена теперь, душечка; бить нельзя… приказчик, случается, бьет, а я нет. Бог с ними! И дедушка твой, по старой памяти, иной раз замахнется палкой, но бить не бьет».

Однако смягчение нравов — только внешнее. Скука степной жизни все равно приводит к нравственной деградации. В ужасе Вера чувствует свою беспомощность перед степью: «... сделать так, чтобы дедушка не замахивался палкой, но — какая польза? Это все равно, что в степи, которой конца не видно, убить одну мышь или одну змею. Громадные пространства, длинные зимы, однообразие и скука жизни вселяют сознание беспомощности, положение кажется безнадежным, и ничего не хочется делать — все бесполезно»(9, 322). Но когда Вера неожиданно опускается сама до бессмысленного гнева, ни за что накричав на безответную служанку Алену и приказав бить ее розгами, она пугается самой себя и решает жить по-новому, выйти замуж и попробовать слиться со степной природой, не подражая степным нравам:

«И опять ушла в поле. И, идя куда глаза глядят, она решила, что, выйдя замуж, она будет делать все, что делают другие женщины ее круга; … и не будет ждать лучшей… ведь лучшей и не бывает! Прекрасная природа, грезы, музыка говорят одно, а действительная жизнь другое. Очевидно, счастие и правда существуют где-то вне жизни … надо не жить, надо слиться в одно с этой роскошной степью, безграничной и равнодушной, как вечность, с ее цветами, курганами и далью, и тогда будет хорошо…»(9, 324).

Итак, в степи нужно прежде всего отказаться от личного счастья и слиться с вечностью степи, усвоив себе ее равнодушие к единичной человеческой жизни

Подведем окончательные итоги. степь в чеховском творчестве — всеохватна, как сама жизнь человеческая, неисчерпаемая в своей полноте (она вбирает в себя и море, и небо, и бури, и человеческую историю с войнами (каменные бабы, курганы), и вольную разбойную жизнь, она прячет в себе и человеческое счастье в виде кладов и удивительных красавиц — все ценности жизни, которые Чехов утверждал всем своим творчеством — «торжество красоты, молодость, расцвет сил и страстная жажда жизни» (ср. Эту цитату из «Степи» с финалом рассказа «Студент») — но они недоступны, не даются человеку, он не может овладеть ими, как не даются ему заговоренные клады. Поэтому в степи все отзывается человеку тоской и одиночеством, «тоскливым, безнадежным призывом». Современный человек отчужден от истоков и корней своей собственной жизни и пытается заменить их цивилизацией, «окультурив» и саму степь, вырвать у ней тайну своей жизни и своего счастья. И Чехов верит в прогресс, в возможность и необходимость этого движения, ибо возврата к прошлому нет, у современных «степных» людей осталась только «первобытная» жестокость без первобытной цельности.

Но для самих «цивилизаторов», строителей будущего, подлинная жизнь и счастье еще долго, на протяжении многих поколений будут только романтическим сном.

Список литературы

 [i] Чехов М.П. Антон Чехов и его сюжеты, М. 1923. С. 14.

[ii] О «равнодушии» природы у Чехова см. у P. Thiergen: Zum Begriff «Gleichgultigkeit« bei Cechov // Fnton P. Cechov ?? Philosophische und religiose Dimensionen im Leben und im Werk. Munchen 1997. S. 26-27.

[iii] Ср. с местом из гоголевского «Невского проспекта»: «Все обман, все мечта, все не то, чем кажется».

[iv] Интонация последнего восклицания тоже чисто гоголевская. Ср.: «Русь! Русь! Вижу тебя...»

Если Вам нужна помощь с академической работой (курсовая, контрольная, диплом, реферат и т.д.), обратитесь к нашим специалистам. Более 90000 специалистов готовы Вам помочь.
Бесплатные корректировки и доработки. Бесплатная оценка стоимости работы.

Поможем написать работу на аналогичную тему

Получить выполненную работу или консультацию специалиста по вашему учебному проекту
Нужна помощь в написании работы?
Мы - биржа профессиональных авторов (преподавателей и доцентов вузов). Пишем статьи РИНЦ, ВАК, Scopus. Помогаем в публикации. Правки вносим бесплатно.

Похожие рефераты: