“Поэма квадратов” Константина Вагинова: текст и подтекст
Так что субъект обретает “материальное” воплощение, “делясь” на части, которые захватывают себе “участки” жизненной “материи” (плоскость), но сами оказываются “притянутыми” этими плоскостями. Субъект существует в различных “частичных” формах, которые не могут соединиться, чтобы образовать для него целостную форму. Он неминуемо расколот на свои “зажившие собственной жизнью” ипостаси. В качестве дополнительной иллюстрации приведу стихотворение из книги “Петербургские ночи”, относящееся к этому же периоду вагиновского творчества.
Усталость в теле бродит плоскостями, На каждой плоскости упавшая звезда.
Мой вырождающийся друг, двухпалый Митя, Нас не омоет Новый Иордан [3, 39].
Упавшая звезда здесь эквивалентна янтарю. Множество упавших звезд на плоскостях репрезентируют все то же “мозаичное” воплощение субъекта, которое в тексте определяется как вырождение, ущербность (возможно, с ней связана и усталость) и которое не имеет шансов на “новоиорданское” возрождение. Особо выделим обращение друг (имеющееся и в “Поэме квадратов”), параллельное присутствующему в конце рассматриваемого текста обращению брат, “направленному” к камню (ломаному кирпичу). Дружество связывает две “параллельные” воплощенные “частицы” субъекта, отколовшиеся от него и утратившие общность родства.
Поэт финала “Поэмы квадратов” использует плоскости в качестве творческого материала, делая их элементами единого текста. Единство текстового универсума должно восстановить единство субъекта, собрав в себя разрозненные части его. Подобный творческий принцип и определяется в поэме как трагическая забава.
Согласно Вяч. Иванову, сущностью трагедии является “раскрытие диады” – “первоначального коренного единства, в котором вскрывается внутренняя противоположность” (“О существе трагедии”) [5, 193]. Но расколотый мир трагической забавы априорно лишен единства. Трагическая забава сродни вслушиванию в звон игральных слов: так же, как и карточная игра, она базируется на комбинаторике эквивалентных элементов, складывающихся в самые разнообразные конфигурации. Любой набор элементов будет эквивалентен любому другому, не складываясь в единство, но и не вступая в конфронтацию. Карты вновь могут быть перетасованы, и прежние “расклады” никак не будут связаны с новыми.
Поэтому две финальные строки “Поэмы квадратов” целиком посвящены забвению:
Морей погасших не запомнит память, Ни белизны, ни золота Харит [3, 46]. Единственное, что заключает в себя память, – это фонтан, бесконечное скольжение по плоскостям, которое не выстраивается в единый опыт. В отдельно взятый момент времени запоминается одна плоскость, перейдя на другую плоскость, Я забывает о предшествующей.
Память оборачивается забвением.
Текстуальная корреляция фонтана и забвения есть и у Пушкина: “Дыханье роз, фонтанов шум / Влекли к невольному забвенью” [7, 193], и у Вагинова: “Возьмемте книгу и пойдем / Читать ее под шелесты фонтанов <...> Забудем город” [3, 72]. И строка “Фонтан Бахчисарайский помнишь, друг?” органично вписывается в рамки “оксюморонной” поэтики “Поэмы квадратов” – фонтан не совместим с памятью.
Будучи памятником Марии, он “не справляется” со своим назначением. Если в пушкинском стихотворении “Фонтану Бахчисарайского дворца” говорится: “Фонтан любви, фонтан печальный!
/ И я твой мрамор вопрошал: / Хвалу стране прочел я дальной; / Но о Марии ты молчал...” [6 202], то в собственно поэме фонтан “вызывает” летучую тень девы с неясной “идентификацией”.
Фонтан функционирует как означающее с “плавающим” означаемым. Утратив непосредственную связь с породившим его событием, он поддается различным “прочтениям”. Выше уже говорилось о подобии фонтана Гирею. Создавая памятник “другому”, хан может лишь сотворить еще один образ себя самого. Себя как не “встретившегося” с женским / “другим”. Память о “разрыве” объективируется в “текст” с “разрывом” плана выражения и плана содержания.
Так и память вагиновского Я не вмещает в себя небесный пламень навсегда для него погасших морей. Равно и женское оно может лишь раздробить на отдельные плоскости, не “пробившись” сквозь них к целому (обозначенному “абстрактными” существительными).
Забвение вновь актуализирует “ивановский” слой поэмы, тему поэта и черни, ведь поэт в одноименной статье определяется как орган народного воспоминания. И еще: “Поэт хочет быть одиноким и отрешенным, но его внутренняя свобода есть внутренняя необходимость возврата и приобщения к родимой стихии. Он изобретает новое – и обретает древнее. Все дальше влекут его марева неизведанных кругозоров; но, совершив круг, он уже приближается к родным местам” [4, 714]. Вагиновский поэт, по сравнению с “ивановским”, находится в некоей “минус-ситуации”, не обладая ничем из обозначенного выше. Лишенный своего, отторгнутый от “родимой стихии”, он обречен на бесконечное бездомное кружение.
Его удел – трагическая забава комбинирования фрагментов чужого.
Список литературы
1. Вагинов К. Петербургские ночи / Сост. А. Л. Дмитренко. – СПб., 2002.
2. Вагинов К. Полн. собр. произведений в прозе. – СПб., 1999.
3. Вагинов К. Стихотворения и поэмы / Сост. А. Г. Герасимова. – Томск, 2000.
4. Иванов. Вяч. Собр. соч.– Брюссель, 1971. – Т. 1.
5. Иванов. Вяч. Собр. соч. – Брюссель, 1974. – Т. 1.
6. Пушкин А. С.. Полн. собр. соч.– М., 1963 . – Т. 2.
7. Пушкин А. С.. Полн. собр. соч.: В 10 т. – М., 1963. – Т. 4.
8. Пушкин А. С. Полн. собр. соч.– М., 1964. – Т. 5.
9. Ямпольский М. Б. Память Тиресия / М. Б. Ямпольский . – М., 1993.