Тема народа в Истории одного города
Определив, что для Салтыкова-Щедрина совершенно не важны были исторические рамки и упоминаемые исторические личности для построения композиции «Истории одного города», можно было бы уже не обращать внимания на многие несообразности и нестыковки, если бы за этими отклонениями не просматривалась бы авторская идея. Охватывая всю книгу разом, просто передавая впечатление от прочитанного, действительно можно определить «Историю одного города» словами самого автора: «жизнь, находящаяся под игом безумия».
Но всегда ли народ подчиняется этому безумию, есть ли что-то светлое в его облике на страницах книги? На этот вопрос можно дать ответ, если рассмотреть аспекты поведения народа в разные периоды глуповской истории. Для этого обратимся вновь к главе «О корени происхождения глуповцев».
Интересны рассуждения ходоков за княжеской властью, когда тот отказался ими володеть. « - За что он нас раскостил? – говорили одни, - Мы к нему всей душой, а он послал нас искать князя глупого?
Но в то же время выискались и другие, которые ничего обидного в словах князя не видели.
- Что же! – возражали они, - наш глупый-то князь, пожалуй, еще лучше будет! Сейчас мы ему коврижку в руки: жуй, а нас не замай!» [44, 10].
Рассуждения простые и чисто русские. Щедрин ясно видел эту житейскую мудрость русского мужика: дай мужику волю хозяйствовать, он не только двух генералов, всё государство прокормит, и сам ещё в прибытке окажется. Эту великую созидательную силу народа Щедрин всегда высоко ценил и пестовал в своих произведениях.
Когда же, где, на каком этапе русский народ потерял способность самостоятельно и свободно решать все свои проблемы? Исторически этот переход от свободной жизни к централизованной власти, наверное, можно объяснить многими причинами: нашествием монголо-татар, непрекращающейся междуусобной рознью русских князей и т. д. Но эти причины не объясняют, как вольный и свободолюбивый народ, воспетый в былинах и летописях, утратил способность противиться произволу, превратился в раба. Трудолюбие, огромный созидательный потенциал в словах ходоков за княжеской властью уже отдаёт каким- то безразличием, равнодушием, пусть, дескать, будет хоть и глупый, да нам жить даёт. Осознавал ли народ, что в этот период он теряет свободу, что глуповская власть не оставит им даже надежды на жизнь?
«Вот она, княжеска правда какова!» – говорили они. И ещё говорили: «Такали мы, такали, да и протакали!» Один же из них, взяв гусли, запел:
«Не шуми, мати зелёная дубравушка!
Не мешай добру молодцу думу думати,
Как заутре мне, добру молодцу, на допрос идти
Пред грозною судью, самого царя…» [44,13].
«Чем далее длилась песня, тем ниже понуривались головы головотяпов». «Были между ними, - говорит летописец, - старики седые и плакали горько, что сладкую свою прогуляли; были и молодые, кои той воли едва отведали, но и те плакали. Тут только познали все, какова прекрасная воля есть» …но драма уже совершилась бесповоротно» [44,13]. Но, соглашаясь на княжеское правление и оплакивая свою волю, народ не кажется смирившимся, он поёт старую разбойничью песню; именно в разбойничьей вольнице теперь будут на многие годы вперёд укладываться самые светлые идеалы народа, его мечты о свободе.
Совсем другим представляется народ уже буквально в следующей главе «Органчик». «По Краткой описи» значится под № 8. Издатель нашёл возможным не придерживаться строго хронологического порядка… представить здесь биографии только замечательнейших градоначальников» [44,17]. Да, и о ком там было говорить, до Дементия Варламовича Брудастого? Все предшественники Брудастого - отщепенцы народа, вышедшие из низов, случайные люди, т.е. волей случая и фавором власть предержащих поднятым к вершинам власти, «из грязи, да в князи».
Это ещё одна характерная черта русского народа: временщик, «человек в случае», как правило, не имеющий стойких народных корней, поставленный управлять неважно чем (баней, городом, страной) - проявляет на этом поприще недюжинную силу, направленную на угнетение того самого народа, который его породил. Некоторые из них, чтобы напрочь откреститься от своего народа, выдумывают себе генеалогическое древо, хоть от колокольни Ивана Великого, лишь бы снискать себе милость высшего начальства. Кончают они обычно плохо. То собаки их разорвут, то бурей сломает, а чаще, сделав свое грязное дело, они уничтожаются той самой властью, которая их прежде возвышала.
Николаев Д.П. обращает свое внимание на этих градоначальников «в случае»: это те же глуповцы: один бывший истопник, другой – брадобрей, третий поднят волной дворцового переворота из лейб-кампанцев и т.д. В них, так или иначе, автором заложены те же самые качества – безропотность и начальстволюбие, что и у всех глуповцев, с той только разницей, что им теперь дано право не только быть сечеными, но и сами они могут сечь. Ферапонтов «столь охоч был до зрелищ, что никому без себя сечь не доверял» [44, 15]. Великанов «перебил в кровь многих капитан-исправников», причем «обложил в свою пользу жителей данью по три копейки с души» [44, 15]. Именно подобное крахоборство в сочетании с их невежеством и являлось истинной причиной их очень быстрой сменяемости.
Брудастый же, хоть и оказался впоследствии «самозванцем», явил собою образец совершенно нового отношения к делу подавления народа. Глуповцы, «избалованные» предыдущими правителями, «любят, чтобы у начальника на лице играла приветливая улыбка, чтобы из уст его, по временам, исходили любезные прибаутки… Начальник может совершать всякие мероприятия, он может даже никаких мероприятий не совершать, но ежели он не будет при этом калякать, то имя его никогда не станет популярным» [44, 19]. Но так ли уж популярны все эти Клементии, Ламврокакисы, Пфейферы, если даже Издатель не счел нужным более подробно остановиться на деятельности хотя бы одного из них, ограничившись лишь краткими, но очень емкими замечаниями в «Описи градоначальников». Да и что им оставалось делать, этим «псевдонародникам», кроме как приветливо улыбаться и сыпать прибаутками. Каждый из них прекрасно осознавал, что возвышение, которое их постигло «случайно», может в любой момент низвести их назад в народную массу, а уж там им не поздоровилось бы.
Салтыков-Щедрин, прекрасно знавший эту особенность фаворитизма, развенчивает его зло и едко; в его коротких записях по каждому из предшественников Брудастого нет ни одного градоначальника, который бы не кончил плохо. Одно при прежних начальниках было хорошо: им «сунул коврижку» - и сиди, вспоминай «старинные глуповские вольности».
Не таков Дементий Варламович Брудастый. Вломившись в пределы городского выгона, пересек уйму ямщиков, не обращая внимания на собравшихся его приветствовать «архистратиков», буркнул: «Не потерплю!» - и скрылся в кабинете» [44, 19]. Намек Щедрина на екатерининское правление – «время было такое, что нельзя было терять ни одной минуты» [44, 18], оправдывает и все дальнейшее поведение Брудастого. Екатерина Великая начала свой «золотой век» с реформирования России, которое, безусловно, требовало огромных денег. Потому и оправдана спешность появления Брудастых и их основная задача – выколачивание недоимок, ограбление народа. А для такой задачи и не нужна никакая другая музыка, кроме «Не потерплю!» и «Разорю!». И глуповцы «ужаснулись», поняв, что коврижкой уже не обойтись, когда вся сила власти обрушилась на них. «Глупов, беспечный, добродушно-веселый Глупов, приуныл. Нет более оживленных сходок за воротами домов, умолкло щелканье подсолнухов, нет игры в бабки. Улицы запустели, на площадях показались хищные звери. Люди только по нужде оставляли дома свои и, на мгновение показавши испуганные и изнуренные лица, тотчас же хоронились» [44, 20].
Вся последующая фантасмагория с органчиком в пустой голове градоправителя, по мнению многих исследователей творчества Щедрина, не более как способ выйти из-под удара цензуры. Факт остается фактом: вся деятельность Брудастых и подготовила то народное возмущение, которое у Салтыкова-Щедрина вылилось в главе «Сказание о шести градоначальницах», названное в «Описи градоначальникам» «пагубным безначалием, продолжавшимся семь дней» [44, 15].
Аллегории Салтыкова-Щедрина в «Истории одного города» очень сложны, это признают многие исследователи его творчества. Может быть, поэтому в «Сказании о шести градоначальницах» никто из них не увидел намека на пугачевское восстание, хотя многие, указывая на хронологию появления Брудастого в Глупове, связывают его имя с правлением Екатерины Великой. Следуя их логике, Брудастые, доведя народ до окончательного обнищания и бесправия, поставили Россию на грань крестьянской войны против существующей монархии. «Пагубное безначалие» - ничто иное как «бессмысленный русский бунт». Салтыков-Щедрин изображает этот бунт так, как он его понимал, перекликаясь в его оценке с оценкой А.С. Пушкина в «Капитанской дочке». Пугачев, провозгласив себя воскресшим, якобы, царем, не представил народным массам новых идеалов, он просто сменил один объект поклонения на свою фигуру.
Салтыков-Щедрин, верный своим творческим традициям сатирика, вместо одной фигуры выставляет целых шесть, олицетворяющих в свою очередь основные пороки человека: властолюбие, корысть, жадность, чревоугодие, прелюбодейство, воровство. Как Пугачев, претендентки на городскую власть в Глупове, объявляют себя в той или иной степени причастными к городнической короне: у Ираиды Палеологовой и фамилия подходящая, и муж где-то, как-то вроде бы «исправлял должность градоначальника» [44, 31]. У Клемантинки де Бурбон папаша был из этого звания (тоже под большим вопросом), далее идут любовницы градоначальников, прачки, служанки и т.п. Применив свой излюбленный прием гротеска, Салтыков-Щедрин высказал свое неприятие именно такой формы народного движения, когда один властитель заменяется другим властителем, особенно если эта замена сопровождается беспричинным, бессмысленным по своей жестокости избиением ни в чем не повинных Степок, Ивашек, Тимошек, то есть того самого народа, о котором всегда болела душа Салтыкова-Щедрина.
Пугачев, точно также как и все салтыковские градоначальницы, был предан народом, поднятым на войну, но не вооруженным истинными идеалами свободы. А без этих идеалов народный бунт был просто ужасен: «Выходили на улицу и кулаками сшибали проходящим головы, ходили в одиночку на кабаки и разбивали их, ловили молодых парней и прятали их в подполье, ели младенцев, а у женщин вырезали груди и тоже ели» [44, 38]. При известной доле гротеска и иносказательности, картина получилась у Салтыкова-Щедрина жуткая, но правдивая.
Однако, не приемля бессмысленной жестокости народного бунта, Салтыков-Щедрин не мог не сочувствовать тяге народа к освобождению от гнета тирании; осуждая предательство соратников Пугачева, он сравнивает их с вонью клопов, которые заели Дуньку толстопятую, а потом попрятались в щели.
Завершая главу «Сказание о шести градоначальницах», Щедрин пишет фразу: «Так кончилось это бездельное и смеха подобное неистовство; кончилось и с тех пор не попадалось» [44, 41]. Этой фразой автор дает понять, что с разгромом пугачевского бунта в русском обществе завершился и процесс окончательного закабаления народа, сопровождавшегося, к тому же, искривлением народной психологии, привившим в душе народа покорность и начальстволюбие. Теперь какой бы ни был в Глупове градоначальник: либерал Двоеруков, самодур Фердыщенко, воинствующий дурак Василиск Бородавкин или ловелас Микаладзе, - народу уже ничего поделать нельзя было. «Можно только сказать себе, что прошлое кончилось и что предстоит начать нечто новое, нечто такое, отчего охотно бы оборонился, но чего невозможно избыть, потому что оно придет само собой и назовется завтрашним днем» [44, 62]. «Разорю!», «Не потерплю!» слышится со всех сторон, а что разорю, что не потерплю – того разобрать невозможно. Рад бы посторониться, прижаться в углу, но ни посторониться, ни прижаться нельзя, потому что из всякого угла раздается все то же «разорю!», которое гонит укрывающегося в другой угол и там, в свою очередь опять настигает его. Это была какая-то дикая энергия, лишенная всякого содержания…» [44, 73].
Теперь народу ничего не оставалось делать, кроме как бунтовать, стоя на коленях. Самое страшное в этом стоянии, по мнению Салтыкова-Щедрина, было то, что народ это стояние сам вслед за своими правителями воспринимал как бунт: «глуповцы стояли на коленях и ждали. Знали они, что бунтуют, но не стоят на коленях не могли» [44, 76].
Единственным градоначальником, который смог сдвинуть эволюцию глуповского народа с этой омертвляющей коленопреклоненной точки, стал Угрюм-Бурчеев. Либеральные правители Прыщ, Иванов, Грустилов, представляя собой «идеального» градоначальника для глуповцев (очень уж они подходили под их формулу: «вот тебе коврижка, а нас не замай»), тем не менее с колен народ не подняли. Более того, ко всем качествам глуповцев в их правление добавились лень и тунеядство вследствие начавшегося расслоения общества, которое чуть было не закончилось библейским «смешением языков». Всеобщее тунеядство с попустительства Грустилова привело к обнищанию народа, но так как причин этого очередного бедствия по «счастливому отсутствию духа исследования» [44, 128] никто из глуповцев не искал, оставалось только терпеть. «Если глуповцы с твердостию переносили бедствия самые ужасные, если они и после того продолжали жить, то они обязаны были этим только тому, что вообще всякое бедствие представлялось им чем-то совершенно от них независящим, а потому и неотвратимым. Самое крайнее, что дозволялось ввиду идущей навстречу беды, - это прижаться куда-нибудь к сторонке, затаить дыхание и пропасть на все время, пока беда будет крутить и мутить. Но и это уже считалось строптивостью; бороться или идти открыто против беды – упаси боже!» [44, 128].
Оболванивать народ помогала и церковь с примесью шаманства грустиловских «восхищений». «Существенные результаты такого учения заключались в следующем: 1) что работать не следует; 2) тем не менее надлежит провидеть, заботиться и пещись; 3) следует возлагать упование и созерцать – и ничего больше» [44, 132]. А если кто-то «заикнулся было сказать, что «как никак, а придется в поле с сохой выйти», то дерзкого едва не побили каменьями и в ответ на его предложение устроили усердие» [44, 132]. И вот в самый разгар грустиловских «восхищений» у главного входа явился Угрюм-Бурчеев.
«Он был ужасен» [44, 134]. Что же было ужасного в идиоте для народа, который мог перетерпеть все? Какими только эпитетами не награждал народ Угрюм-Бурчеева: «сатана», «прохвост», «идиот». Но вернее всего его оценил сам Салтыков-Щедрин. «В то время еще ничего не было достоверно известно ни о коммунистах, ни о социалистах, ни о, так называемых, нивелляторах вообще. Тем не менее, нивелляторство существовало и притом в самых обширных размерах. Были нивелляторы «хождения по струне», нивелляторы «бараньего рога», нивелляторы «ежовых рукавиц» и проч. и проч… когда каждый эскадронный командир, не называя себя коммунистом, вменял себе, однако ж, за честь и обязанность быть оным от верхнего конца до нижнего. Угрюм-Бурчеев принадлежал к числу самых фантастических нивелляторов этой школы» [44, 140].
Итак, нивеллятор «прямой линии» явился в город Глупов. Все, что он мог явить собой народу Глупова, был «всеобщий панический страх» [44, 138]. Только этим чувством народа можно было объяснить рабскую покорность, с которой глуповцы бросились на слом собственных жилищ, потом на борьбу с рекой и на строительство города Непреклонска. Это была борьба народа против самого себя, причем факты, что вся эта работа проводилась за кусок черного хлеба с солью, требовала определенного героизма, вплоть до самопожертвования, когда плотину мостили телами людей, когда единственной радостью для глуповцев было принести шпионский донос на ближнего и получить за это свои тридцать сребреников, – все это говорит о том, что вина самих глуповцев в произошедшем безмерна. И, лишь построив собственную тюрьму в виде города Непреклонска, глуповцы «изнуренные, обруганные и уничтоженные… взглянули друг на друга – и вдруг устыдились. Они не понимали, что именно произошло вокруг них, но чувствовали, что воздух наполнен сквернословием и что дышать далее в этом воздухе невозможно… Груди захлестывало кровью, дыхание занимало, лица судорожно искривляло гневом при воспоминании о бесславном идиоте, который с топором в руке пришел неведомо откуда и с неисповедимой наглостью изрек смертный приговор прошедшему, настоящему и будущему» [44, 159].
Именно, осознав идиотизм Угрюм-бурчеева, народ и смог придти к апофеозу своей эволюции в книге Салтыкова-Щедрина «История одного города» - к очищающему душу и сознание стыду, стыду за самих себя, позволяющих любому плевать себе в лицо, якобы для того, чтобы народ прозрел, выбивать из спин своих клады для ненасытных властителей, уничтожать в своей душе совесть, веру, бога. По Салтыкову-Щедрину, пройти путь от слез о потерянной свободе к этому очищающему стыду – это шаг, причем шаг значительный, заставляющий сохранить веру в силу народа, в его всепокоряющий потенциал.
Остается очень спорным вопрос о понимании пришедшего на смену Угрюм-Бурчееву страшного «ОНО». А. Бушмин, В. Кирпотин и другие исследователи творчества Салтыкова-Щедрина видели в «ОНО» грядущую революцию, процесс освобождения народа. Д. Николаев вслед за самим Салтыковым-Щедриным видит в нем еще больше несчастья, еще более ужасные испытания, которые предстоит пережить народу. Первым подтверждением этого были слова самого Угрюм-Бурчеева: «Идет некто за мной, который будет еще ужаснее меня» [44, 134]. Кроме того, в «Описи градоначальникам» вослед исчезнувшему Угрюм-Бурчееву явился Перехват-Залихватский Архистратиг Стратилатович, спаливший в Глупове гимназию и упразднивший науки, хотя, что можно жечь и упразднять после Угрюм-Бурчеева, не вполне понятно. Салтыков-Щедрин не мог в загадочном «ОНО» видеть какой-то образ революции, его правдивое перо не решилось бы, так глубоко проанализировав всего один шаг народа к осознанию необходимости что-то изменить в своем отношении к власти, на который ушло несколько столетий, увидеть в туманном и страшном «ОНО» светлое будущее народа. В этом и заключается мера сочувствия народу автора «Истории одного города», который за маленьким шагом на пути к сознательности, увидел еще более жестокие меры по пресечению следующих шагов. [24, 125].
И все же писатель торжествует победу: ему удалось в жесточайших рамках цензуры показать, как поднимается с колен народ и как, несмотря на то, что многие из его властителей рядятся в тогу просвещенных либералов, власть постоянно отступает перед широкой рекой народной жизни, совершая свою постэволюцию.
1.4. Народные сцены в композиционной структуре произведения.
Как уже отмечалось, некоторые исследователи творчества Салтыкова-Щедрина, его современники, при рассмотрении «Истории одного города» делали вывод, что народа в этом произведении нет, он присутствует здесь как фон, как поле деятельности череды градоначальников. Да и многие более поздние исследователи ставили акценты на непреклонную направленность сатиры Салтыкова-Щедрина в сторону самодержавия, очень тонко и умно показывая, как автор бичует его пороки, доказывая его безжизненность, тлетворность, жестокость. И при этом часто оставляли в стороне вопрос: а для чего это нужно было автору, для кого он, проявляя свой сатирический талант, весь свой арсенал эзоповского языка, гротеска и пародии, прорывался сквозь препоны цензуры? Неужели только для утверждения своего имени в ряду писателей – современников, так или иначе касавшихся темы самодержавия и крепостничества в своём творчестве? Нет, для Салтыкова-Щедрина, особенно в период написания «Истории одного города», очень важно было мнение народа, его язык, его дух - все, что помогало бы в его задаче воспитания народа.
Главной целью «История одного города» нужно все-таки считать описание драмы народа, оказавшегося во власти Бородавкиных и Угрюм-Бурчеевых. В этой связи небезынтересно было бы обратить внимание на построение произведения, его композиционные особенности и, в частности, на описываемые в книге народные сцены, сцены, где любовь автора к народу появляется с особой силой.
Я. Эльсберг в своей книге «Салтыков-Щедрин» подмечает эту особенность: «Внутренний драматизм «Истории одного города» выражается в том, что наивный рассказ летописца–архивариуса о далеком прошлом города Глупова, рассказ, в котором сильны комические и анекдотические элементы, все больше насыщается чертами и красками настоящего; «История» проникается суровым раздумьем о народной жизни и политических судьбах современной писателю России». [34,221].
Отдельные моменты трагедии народа уже рассматривались выше: драма потери свободы с переходом в княжеское володение, жестокость и бессмысленность гибели ни в чем не повинных людей во времена «глуповского междуусобия». Но здесь описание народной драмы еще сдобрено большой долей смеха, причем смеха, направленного не только на властителей, возникающих как грибы–поганки на теле народа, но и на сам народ, неразумно теряющий свободу, рабски следующий за любым, кто вдруг возымеет охоту объявить властителем этого народа. Если бы все произведение было решено именно в этом ключе, книга не имела бы ничего, кроме критики безжалостной власти и раболепного народа – тогда, может быть, и правы были бы те критики Салтыкова-Щедрина, которые после опубликования «Истории одного города» обвиняли автора в утрате любви к народу. Но Салтыков-Щедрин, как бы предвидя эту критику, вводит в тело повествования своего произведения сцены народной жизни, где его голос уже не звучит лишь саркастически, его перо начинает выражать в полной мере сочувствие, не поддельное сострадание к условиям жизни народа.
Такова, например история Аленки Осиповой и Дмитрия Прокофьева, когда «гунявого» Фердыщенко смутил бес. Автор простыми, но емкими словами рисует образы Аленки и Дмитрия, дает картину их житейского счастья: «…В это самое время, на выезде из города, в слободе Навозной, цвела красотой посадская жена Алена Осипова». По-видимому, эта женщина представляла собой тип той сладкой русской красавицы, при взгляде на которую человек не загорается страстью, но чувствует, что все его существо потихоньку тает. При среднем росте она была полна, бела и румяна; имела большие серые глаза навыкате, не то бесстыжие, не то застенчивые, пухлые вишневые губы, густые, хорошо очерченные брови, темно русую косу до пят и ходила по улице «серой утицей». Муж ее, Дмитрий Прокофьев, занимался ямщиной и был тоже под стать жене: молод, крепок, красив. Ходил он в плисовой поддевке и поярковом грешневике, расцвеченном павьими перьями. И Дмитрий не чаял души в Аленке, и Аленка не чаяла души в Дмитрии. Частенько похаживали они в соседний кабак и, счастливые, распевали там вместе песни».[44,45]
Эта яркая, почти лубочная картинка, еще несущая в себе некую авторскую ироничность, на что указывает фраза «в слободе Навозной цвела красотой», - в одно мгновение превращается в пролог человеческой драмы. Все, что происходит в дальнейшем с нашими героями, попавшими на глаза самодурствующему Фердыщенке, - это уже не лубок. Сюжет этой драмы перекликается со словами народной песни «Вот мчится тройка почтовая», где слышится та же безысходность:
«Богатый выбрал, да постылый,
И не видать веселых дней…»
В песне, как и в истории у Салтыкова-Щедрина, попираются не просто человеческие законы, попирается само право простого человека из народа на счастье, на саму жизнь. Песенный ямщик вздыхает, склоняет голову, задумывается и, по складу всей песни, скорее всего, вынужден будет смириться, проглотить обиду. У Салтыкова-Щедрина вся история прелюбодейства Фердыщенко пропитана гневом, праведным возмущением.
Автор применяет в описании всех коллизий этой истории особый саркастический прием, как бы переворачивая всю ситуацию с ног на голову: это Фердыщенко пышет гневом на слова Аленки «Ай да бригадир! к мужней жене, словно клоп, на перину вползти хочет!» [44,45], это он возмущен непокорностью Аленки и Дмитрия, подтверждая свои моральные права на эту безнравственную связь поркой, тюрьмой, Сибирью. Вся история, выписанная автором с большим реализмом в подобной авторской интерпретации выступает из рамок текста с особенной пронзительностью, явным состраданием к простому человеку, не смирившемуся, готовому на все, чтобы защитить свое право на человеческое счастье, на естественные человеческие чувства.
Для современного читателя конец этой истории несколько неожиданен. В упавшей на Глупов засухе обыватели обвиняют Аленку. И ее, лишенную чести, любимого мужа, битую смертным боем за непокорность, глуповский народ, доведенный до отчаяния свалившимся на их голову несчастьем, научаемый нечестивым пастырем, сбрасывает ее с колокольни, оставляя истинного виновника лить «крокодиловы слезы». Эти слезы они будут вспоминать потом, когда прибудет усмирительная команда и по спинам людей опять начнет гулять кнут.
В «Истории одного города» народу Глупова вообще приходится многое претерпевать, но одно дело терпеть административное сечение, другое дело терпеть от стихии. Описание пожара в «Соломенном городе» - еще одна яркая картина народной жизни, выпуклая, поднимающаяся над всем текстом книги особой правдивостью. Здесь Салтыков-Щедрин уже не допускает никакой иронии, даже доли насмешки – только горе, высокая трагедия чувств. «Новая точка… сперва черная, потом ярко–оранжевая; образуется целая связь светящихся точек, и затем – настоящее море, в котором утопают все отдельные подробности, которое крутится в берегах своею собственною силою, которое издает свой собственный треск, гул и свист. Не скажешь, что тут горит, что плачет, что страдает…» На глазах людей гибнет все «заветное, пригретое, приголубленное, все, что помогало примиряться с жизнью и нести бремя ее» [44,61]. Именно в эти страшные минуты проявляются лучшие черты русского человека: стоило только предположить, что в горящей избе остался ребенок, и на этот призыв выходит из толпы парень и с разбега бросается в пламя. Проходит одна томительная минута, другая. Обрушиваются балки одна за другой, трещит потолок. Наконец, парень показывается среди облаков дыма; шапка и полушубок на нем затлелись, в руках ничего нет» [44,62]. Неважно, что