Поэзия В.А. Брюсова
- Дорогу скорбную мою.
…Пусть суждена мне смерть и гибель
Здесь, в глубине, где я стою; —
Она — моя, я сердцем выбрал
— Дорогу скорбную мою!
Сам Брюсов в сонете «К портрету М. Ю. Лермонтова» (1900), написанном задолго до успехов научного лермонтоведения, преподал нам урок такого проникновения в поэзию:
Но не было ответа. И угрюмо
Ты затаил, о чем томилась дума,
И вышел к нам с усмешкой на устах.
И мы тебя, поэт, не разгадали,
Не поняли младенческой печали
В твоих как будто кованых стихах!
И если мы столь же внимательно вчитаемся в его собственные стихи, то сумеем и здесь отличить защитную маску от живого человеческого лица. Вдумчиво
прочтя хотя бы стихотворения «Подруги» или «В прошлом», написанные, казалось бы, в самый «декадентский» и «индивидуалистский» период его творчества, мы поймем, сколько искреннего сострадания и сочувствия к людским бедам было в сердце поэта. В «Жреце Изиды» (1900) он покажет, как даже невольное равнодушие к судьбе случайно встреченного человека может перевесить целую человеческую жизнь, хотя бы жизнь эта я была в остальном абсолютно чиста и заполнена самоусовершенствованием. И пусть его «Me eum esse» нарочито, вызывающе холодна, вспомним стихи, не предназначавшиеся для печати и потому Свободные от эпатажа:
На каждый зов готов ответить,
И открывая .душу всем,
Не мог я в мире друга встретить,
И для людей остался нем.
Поймем же, сколько выстрадал поэт на своем пути, и, поняв, будем ему благодарны.
В поэзии 90-х — 900-х голов диалектический взгляд на человека, завоеванный некогда для русской поэзии Державиным в оде «Бог»:
Я телом в прахе истлеваю,
Умом громам повелеваю,
Я царь — я раб — я червь — я бог! —
был в основном утерян. Сологуб еще упоминает «Я — только Бог», но бог сам оказывается порабощенным:
...Но я и Мал, и слаб.
Причины создал я
В путях моих причин я вечный раб
И пленник бытия.
(Сологуб. «О жалобы на множество лучей...»)
Ведь даже, если твой голос прорвется к Таинственной, то что толку, кто ты для нее?
Ты — .только смутное виденье
Миров далеких и глухих.
Смотри, ты многого ль достоин?
Смотри, как жалок ты и слаб,
Трусливый и безвестный воин,
Ленивый и лукавый раб!
(Блок. «В глубоких сумерках собора...»)
Практическим выводом из такой философии сплошь да рядом оказывалась проповедь смирения и покорности — человеку следует примириться со своим уделом, отдаться на волю судьбы или творца:
Надо верить и дремать
И хвалить в молитвах тихих девственную Мать.
(Сологуб)
«РАДОСТЬ ПЕСЕН И НАУК»
…я чувствую, что если я писатель, то я обязан говорить о народе…об его будущем, говорить о науке…
А.П. Чехов
Научную поэзию Брюсова обыкновенно ставят в связь только с естественными науками. Между тем она не меньшим обязана всемирной истории.
Послеоктябрьская историческая поэзия Брюсова коренным образом отличается от дооктябрьской — главенствующее место в ней занимают уже не образы исторических деятелей, а напряженные попытки охватить и показать историю человечества как единый и закономерный, при всем обилии случайностей, процесс. И если в венке сонетов «Светоч мысли» (1918) история представала еще все же как последовательность или совокупность отдельных картин, то в стихах последних сборников Брюсова преобладает стремление к синтетическому, целостному отображению самого движения истории, в котором лишь высветляются время от времени, то тут, то там отдельные участки, и сближение и сопоставление личностей и событий проводится в соответствии не столько с хронологией, сколько с их смыслом и функцией.
Октябрьская революция в стихах Брюсова как бы собирала в едином фокусе «волны времен» и представала как веха на пути к грядущему единству человечества:
Мир раскололся на две половины:
Они и мы! Мы — юны, скудны,— но
В века скользим с могуществом лавины,
И шар земной сплотить нам суждено!
(«Магистраль», 1924)
В этих стихах дана первая наметка темы, которая потом станет в советской поэзии (например, в заграничных стихах Маяковского и в творчестве Антокольского 20-х годов) одной из ведущих.
Но и естественнонаучная ветвь брюсовской научной поэзии не в меньшей степени была порождением революционных дней. В молодые годы, на рубеже столетий, Брюсов при всех его научных устремлениях и жажде познания относился к науке Несколько настороженно:
его смущали ее претензии на монопольное воплощение всего человеческого знания и на полное и окончательное объяснение мира. И такое отношение имело под собой известное объективное основание. Во всяком случае, развитие физики в конце XIX века даже многим физикам казалось завершенным, а картина мира в основном построенной. Лишь где-то на периферии незначительным облачком белел опыт Майкельсона по определению скорости света. Но это облачко предвещало грозу. В 1900 г. Макс Планк формирует идею квантов, и этот год становится датой рождения физики XX в. Это стало началом лавины: Эйнштейн, Минковский, Бор, Резерфорд, позднее Борн, Гейзенберг, Де-Бройль наносят удар за ударом по позициям механистического и позитивистского естествознания. Действительность снова оказалась глубже продуманных и законченных схем. Ощущения, вызванные новыми открытиями, хорошо переданы замечательным советским физиком С. И. Вавиловым:
«Современному физику порою кажется, что почва ускользает из-под ног и потеряна всякая опора. Головокружительное ощущение, испытываемое при этом, схоже с тем, которое пришлось пережить астроному-староверу времен Коперника, пытавшемуся постичь неподвижность движущегося небесного свода и солнца».
Стихотворение «Принцип относительности» передает непосредственные ощущения, вызванные научным открытием. В ряде других стихов известные науке факты служат Брюсову только отправной точкой для собственных размышлений. Если читателю «Принципа относительности» не обязательно быть знакомым с эйнштейновской теорией — он и так поймет выраженные в стихах ощущения поэта, то читатель «Мира электрона» должен все же знать хотя бы то, что электрон — это микроскопически малая частица материи. Требование это для читателя не слишком обременительно, а поэту оно дает совершенно новые возможности.
Конечно, большинство этих гипотез так и останется только гипотезами. Но иначе и не должно быть: искусство — путь познания мира, равноправный с наукой, но отличный от нее. Гипотетические ситуации интересуют Брюсова не сами по себе, а как средство выявления и постановки коренных, глубинных проблем человеческого бытия, среди которых есть и давно знакомые философии и поэзии, и новые, возникающие в связи с проникновением человека в строение мира и его выходом в космос. В конце концов не так уже важно, действительно ли на электроне есть разумное население — эта гипотеза прежде всего способ художественно представить антропоцентризм цивилизации. У нас, знающих размеры электрона, крики его обитателей, «что бог свой светоч погасил», могут вызвать только улыбку, но и нам не стоит слишком гордиться — рядом с «Миром электрона» поэт ставит предвосхищающее «Формулу Лимфатера» Станислава Лема стихотворение «Мир N измерений», где показывает развитую цивилизацию, рядом с которой жители Земли — только робкие дети. Так средствами поэзии Брюсов вскрывает неисчерпаемость я безграничное многообразие мира. И не следует бояться, что показывая «Мир N измерений», поэт выражает неверие в возможности человека, в ценность человеческой жизни. Всей своей поэзией Брюсов говорит, что вся бесконечность и все величие мира не только не подавляет и не обесценивает человека и его стремления, но, напротив, лишь подчеркивает смелость его свершений. Еще в 1907 г. писал он:
Пусть боги смотрят безучастно
На скорбь земли: их вечен век.
Но только страстное прекрасно
В тебе, мгновенный человек!
(«Служителю муз»)
И когда в последние годы перед его поэзией распахнулись дали времен и пространства Вселенной, когда его стихи вобрали в себя и путь, пройденный человечеством на Земле, и путь, проделанный им вместе с Землей в космосе, перед ним не могла не встать снова проблема ценности жизни и всего человечества, и отдельного человека. Не исчезает ли она перед лицом мировых бездн? Как не растеряться перед лицом бесконечного движения, перед грандиозностью мира? Где найти точку опоры? Недаром страх и растерянность так часто сопутствовали новым научным открытиям. И вот оказывается, что эту точку опоры—«где стать»—Брюсов, которого обвиняли в релятивизме, в космизме, в недостатке человечности, находит на Земле, в самом обычном окружении и в делах человека, в неповторимой индивидуальности существования:
И поклонникам кинув легенды да книги,
Оживленный, быть может, как дракон на звезде,
Что буду я, этот — не бездонное ль nihil.
Если память померкла на земной борозде?
(«Nihil — Ничто». 1922)
Смысл веков не броженье ль во тьме пустой?
Время, место — мираж прохожий!
Только снег, зелень трав, моря мантия,
Сговор губ к алтарю Селены —
Свет насквозь смертных слов, пусть обман тая,
Нам наш путь в глубину Вселенной!
(«Pou stф — Где бы стать», 1922)
Пусть снисходительно улыбаются обитатели «Мира N измерений» — для самих людей их жизнь не обесценивается, не теряет смысла и прелести. Так в последний раз перед лицом безграничного космоса признавался Брюсов в своей неистребимой любви к миру и жизни.
«НО СТАНЕТ ЯСНО ВСЕМ, ЧТО ЭТА ПЕСНЬ — О НИХ»
Мы относимся к миру, не как к мрачной тени, к тяжкому сну, к безысходной трагедии. Мы относимся к миру как к явлению, развивающемуся, летящему все вперед, в котором мы активно сами участвуем и которым мы никак не можем вдоволь налюбоваться. Пусть будет нашим лозунгом благородная жадность к миру, к новым темам, к новым человеческим переживаниям, к ненаписанному.
Вл. Луговской
Наша «экскурсия» в поэтический мир Брюсова подходит к концу. Пора попытаться свести воедино наши разрозненные наблюдения и ответить на вопрос, в чем же пафос и в чем своеобразие брюсовской поэзии.
Самое основное и вместе с тем самое общее, что можно сказать о поэзии Брюсова — то, что это поэзия пути, непрестанного стремления и неустанного движения к новому, вперед и выше. Путь предстает при этом не только как фирма жизни, но и как содержание, смысл жизни и отдельного человека (прежде всего — самого поэта), и страны, и всего человечества. «Naviget, haec summa est!» — «пусть она плывет (вперед), в этом все!»— любил повторять Брюсов слова своего любимого Вергилия. Этот пафос одушевлял и все его книги, и стихи, при жизни ненапечатанные:
Я дорожил минутой каждой,
И. каждый час мой был порыв.
Всю жизнь я жил великой жаждой,
Ее в пути не утолив.
(«Я много лгал и лицемерил...», 1902)
Полнее всего это кредо Брюсова выражено в стихотворении «Братьям соблазненным»:
Разве редко в прошлом ставили
Мертвый идол Красоты?
Но одни лишь мы прославили
Бога жажды и мечты!
Подымайте, братья, посохи,
Дальше, дальше, как и шли!
Паруса развейте в воздухе,
Дерзко правьте корабли!
Жизнь не счастье, но томления,
Но прозренья, но борьба.
Все вперед — от возрождения
К возрожденью, сквозь гроба!
Поэтому категория пути оказывается неразрывно связанной с категорией «мужества пути». А потенциальная бесконечность пути и активный характер движения лают возможность преодоления, победы над трудностями и тяготами настоящего. Так поэзия Брюсова становится поэзией возможности человеческого деяния, человеческого свершения, поэзией победы человека и человечества над временным и косным:
Где все сиянья старины,
Умножены, повторены,
Над жизнью над пустым провалом,
Зажгутся солнцем небывалым,
Во все, сквозь временный ущерб,
Вжигая свой победный герб!
(«Дом видений», 1921)
В стихотворении 1915 г. «Должен был...», говоря о предопределенности творчества и поступков людей потребностями времени и истории, поэт сказал о себе:
Так и я не могу не слагать иных, радостных песен,
Ибо однажды они были должны прозвучать!
«Радостная» — этот эпитет в применении к поэзии Брюсова многим может показаться странным. Но не надо понимать его слишком узко. Как-то в беседе с Луговским Горький заметил, что самое горькое чувство, самое страшное испытание может служить утверждению жизни, если только последнее слово не за ними, а за человеком, который преодолевает их. Именно в этом смысле была «радостной», т. е. жизнеутверждающей, поэзия Брюсова:
Когда твой полет отбит, не падай духом;
сброшенный на землю, не сознавайся в бессилии.
Собери новые силы, взлети — и ты пробьешь облака и
взглянешь с высоты на землю.
Так и познание...
(«Poиmes en prose», 1895)
Так, поэзия Брюсова с ее пафосом движения вперед, с ее принятием жизни .и мира и утверждением возможностей человека, его труда и мысли, стала непосредственной предшественницей советской поэзии, той поэзии, которой, по его замечательному предвидению, предстояло «явить новый пафос творчества», неведомый старому миру. Именно этим принципиальным родством объясняются многочисленные брюсовcкие предвосхищения частных тем и решений советской поэзии, лишь некоторые из которых были прослежены нами выше.
Самое замечательное состоит, однако, в том, что на протяжении долгого периода советская поэзия как бы не ведала об этом родстве. Молодые поэты клялись именем Блока, Брюсов же казался им далеким от жизни академиком. Не случайно Николай Асеев, с истинной прозорливостью определивший в статье памяти Брюсова революционную сущность его поэзии: «...имя революционного поэта, поэта-революционера неотъемлемо от Брюсова», тут же нашел нужным оговорить: «Рабочим и крестьянам не мог быть близок Брюсов в его специфической деятельности... поэта-ученого ...И юбилей Брюсова не мог быть особенно популярным, как и юбилеи всякого кабинетного ученого». Кабинетным ученым Брюсов никогда не был, он был страстным общественным деятелем, строителем литературы, и все же для своего времени Асеев был прав; И прав не только биографически, хотя молодые советские поэты действительно, и в прямом, и в переносном смысле, были на более горячих фронтах, чем Брюсов.
Когда человечество впервые проникло в космос, то написанные 40—50 лет назад стихи Брюсова гораздо в большей степени, чем поэтические отклики иных наших современников, оказались адекватны чувствам и мыслям, обуревавшим современное человечество. Кибернетика, биология и перспективы межпланетных сообщений по-новому поставили целый ряд вопросов о человеческих ценностях, о внутреннем мире и мужестве человека, и поэзия и литература в целом не могут остаться в стороне от их решения. Брюсов и здесь с нами. Бездны его не пугают, через полстолетия его стихи протягивают руку наиболее острым и проблемным книгам и статьям ученых, философов и фантастов наших дней. Ему свойственно истинно человеческое мужество, не нуждающееся в утешительных сказках. Наперекор страданиям и гибели утверждает он величие Человека, мысль и дело которого не знают преград. И в стихах поэта, сжигаемого ненасытной страстью к познанию мира, к творчеству, жизни, — один из несомненных истоков нашего сегодняшнего движения:
Над поколением пропела
Свой вызов пламенная медь,
Давая знак, что косность тела
Нам должно волей одолеть.
Наш век вновь в Дедала поверил,
Его суровый лик вознес
И мертвым циркулем измерил
Возможность невозможных грез.
...Пусть торжествуя, вихрь могучий
Взрезают крылья корабля,
А там, внизу, в прорывах тучи,
Синеет и скользит земля!
Мончегорский политехнический колледж
Реферат
по литературе на тему:
О поэтах и поэзии «Серебренного века»
Брюсов Валерий Яковлевич
выполнил студент группы ЭПП-00
Федоров Семен
Преподаватель: Шляхова Т. М.
Мончегорск 2001 г.