Xreferat.com » Рефераты по литературе и русскому языку » «Онегина» воздушная громада

«Онегина» воздушная громада

дана

действительно игровая мотивировка несовместимости событий: “Но здесь

происшествие совершенно закрывается туманом, и что далее произошло, решительно

ничего не известно”).

По той же причине к манере «Евгения Онегина» не очень подходит излюбленная

формалистами категория “обнажения приёма”: приём не подчеркнут (“не обнажён”),

но и не замаскирован, он просто растворён в тексте. Лишь одно-два места отчасти

могут быть сближены с ситуацией “обнажения приёма” – например, слова о том, что

персонажи романа явились ему, автору, в “смутном сне” и что “даль свободного

романа” он “сквозь магический кристалл ещё неясно различал”. Заявление, которое

могло стать поэтической декларацией (декларацией свободы и “капризности”

вымысла), подано без какой-либо аффектации, в русле “творческой истории”

произведения. Неслучайно Н.И. Надеждин расценил эти слова как обмолвку,

невольное признание, служащее уликой против поэта: мол, он сам проговорился, что

не имел чёткого плана, но ведь не так создаются великие произведения!

Симптоматично восприятие «Евгения Онегина» Белинским в период так называемого

“примирения с действительностью”, точнее – по выходе из этой полосы. Белинский

приобщает к пушкинскому роману Николая Бакунина (брата Михаила Бакунина): “Я

обратил его внимание на эту бесконечную грусть, как основной элемент поэзии

Пушкина, на этот гармонический вопль мирового страдания, поднятого на себя

русским Атлантом, потом я обратил его внимание на эти переливы и быстрые

переходы ощущений, на эти беспрестанные и торжественные выходы из грусти в

широкие размёты души могучей, здоровой и нормальной, а от них снова переходы в

неумолкающее гармоническое рыдание мирового страдания”. Действительно, “переходы

и переливы” играют в «Евгении Онегине» доминирующую роль, становясь чуть ли не

главным его мотивом и, может быть, “сверхгероем”.

Формулой стиля «Евгения Онегина» служат его завершающие строки (блажен, “кто не

дочёл её романа // И вдруг умел расстаться с ним, // Как я с Онегиным моим”).

Это звучит как расставание с персонажем, с “Онегиным моим”, детищем

художественной воли и воображения; но в то же время и как с человеком реальным –

двойственность, подкрепляемая прямым и метафорическим употреблением слова роман

(“...не дочёл её романа”, то есть романа жизни). Впрочем, это больше чем формула

стиля: само значение жизни в художественном мире романа непостоянно; с одной

стороны, она почти призрак, “сон”, нечто мелкое и малоценное (“Её ничтожность

разумею // И мало к ней привязан я...”); с другой – она единственна, незаменима,

неотразимо привлекательна, в том числе и в своих физических, чувственных,

материальных, телесных проявлениях. Переход от одного значения к другому так же

естественен, как и в реальном бытии, личном да и общечеловеческом. Словом, стиль

романа – это в известном смысле эмблема жизни. Я хочу сказать, что трудно

назвать другое произведение, в котором бы перипетии жизни, множественность её

значений столь ярко запечатлелись в самом его стилистическом и повествовательном

облике.

Возвращаясь же на почву поэтики, надо ещё добавить, что значение пушкинского

романа выявляется как в близкой, так и в дальней историко-литературной

перспективе, и это особенно заметно сегодня. От «Евгения Онегина» идут нити не

только к ближайшим его русским наследникам, художникам великого реалистического

стиля (например, Тургеневу), но и эстетическим данностям XX века. Пушкинский

антидетерминизм явился предвестием экзистенциальной характерологии; пушкинская

повествовательная система предвосхищала сложность нарративных конструкций

модернизма, скажем развитие нейтральной повествовательной ситуации в

произведениях Франца Кафки. Но всё это, разумеется, предметы специального

анализа.м

Геннадий КРАСУХИН

Милость или правосудие?

Э тот вопрос о действиях властителя в отношении своих подданных занимал Пушкина

на протяжении всего его творчества. Дитя эпохи Просвещения, он писал в 1817 году

в оде «Вольность»:

Владыки! вам венец и трон

Даёт Закон, а не природа;

Стоите выше вы народа,

Но вечный выше вас Закон.

Но с особенной актуальностью этот вопрос встал перед ним после утверждённого

Николаем смертного приговора пяти декабристам. Дело в том, что в официальном

российском законодательстве не было такого наказания, как смертная казнь.

Утверждая приговор, царь нарушал законы. Впрочем, и сам Николай, и его юристы

считали это не насилием над законом, а чрезвычайным одноразовым исключением из

правил, адекватным экстремистским действиям бунтовщиков, убивших

генерал-губернатора Петербурга и собиравшихся убить царя. Другое дело, что

Николай мог казнить своих врагов и не нарушая закона даже в виде исключения.

Лишив бунтовщиков дворянства, он мог приговорить их как обычных простолюдинов к

порке шпицрутенами, как это он сделал с двумя евреями, преодолевшими в 1827 году

карантинные преграды и схваченными после тайного их перехода реки Прут. На

донесении графа Палена, который требовал для нарушителей смертной казни, Николай

начертал: “Виновных прогнать сквозь тысячу человек 12 раз. Слава Богу, смертной

казни у нас не бывало и не мне её вводить”.

“Не бывало”! Николай пишет это в октябре 1827 года, словно забывая о пяти

повешенных на Голодае полтора года назад. А скорее всего, не принимая этот факт

во внимание: он ведь не правило, он — исключение из правил, а царю важно было

донести до сознания подданных, что он правит в строгом соответствии с

действующим законодательством.

И Пушкину было важно донести до сознания читателей, что властитель должен

править в соответствии с действующим законодательством.

Эта мысль красной нитью проходит через всю его стихотворную повесть «Анджело»

(1833), где обстоятельно описаны беды, обрушившиеся на государство “предоброго”

властителя Дука, и когда он правил, прощая своих сограждан — нарушая этим

законы:

Сам ясно видел он,

Что хуже дедушек с дня на день были внуки,

Что грудь кормилицы ребёнок уж кусал,

Что правосудие сидело сложа руки

И по носу его ленивый не щелкал, —

и когда, убедившись в этом, он передал власть наместнику Анджело,

восстановившему все законы, которые нашёл “в громаде уложенья”, в том числе и

архаичный, бесчеловечный, который сам же и нарушил, запятнав этим свою

безупречную репутацию.

Короче, долгий и нелёгкий путь предстояло пройти Дуку, чтобы набраться

законодательной мудрости и начать править, опираясь на законы.

А «Капитанская дочка»? Роман, в котором герою патронируют и в котором героя

последовательно спасают от петли и от неволи два правящих антагониста —

самозванец Пугачёв и императрица Екатерина?

Чем они отличаются друг от друга, почему, не заглядывая в исторические

источники, читая только текст пушкинского романа, мы с уверенностью можем

сказать, что Пугачёв выдаёт себя за правителя, а Екатерина — законная российская

императрица?

Конечно, не потому, что простонародные герои романа простодушно принимают

татуировку на теле Пугачёва за царские атрибуты: “...в бане, слышно, показывал

царские свои знаки на грудях: на одной двуглавый орёл, величиною с пятак, а на

другой персона его”. В конце концов, никогда не видевшая императрицу Марья

Ивановна не опознаёт её по внешнему виду: “Она была в белом утреннем платье, в

ночном чепце и в душегрейке. Ей казалось лет сорок. Лицо её, полное и румяное,

выражало важность и спокойствие, а голубые глаза и лёгкая улыбка имели прелесть

неизъяснимую”. Но вот — реакция каждого из них на заступничество за Гринёва.

Савельич — Пугачёву: “Отец родной!.. Что тебе в смерти барского дитяти? Отпусти

его; за него тебе выкуп дадут; а для примера и страха ради вели повесить хоть

меня старика!”

“Пугачёв дал знак, и меня тотчас развязали и оставили”.

Марья Ивановна — не опознанной ею Екатерине: “Я приехала просить милости, а не

правосудия... Я дочь капитана Миронова”. “Марья Ивановна вынула из кармана

сложенную бумагу и подала её незнакомой своей покровительнице, которая стала

читать её про себя”.

“— Вы просите за Гринёва? — сказала дама с холодным видом. — Императрица не

может его простить. Он пристал к самозванцу не из невежества и легковерия, но

как безнравственный и вредный негодяй”.

То есть в отличие от Пугачёва императрица не милует Гринёва, не проявляет к нему

той милости, о которой просит её Марья Ивановна.

Я оставляю в стороне сейчас причины, по которым Пугачёв помиловал Гринёва и по

которым он и в дальнейшем будет ему покровительствовать. Обращу внимание

читателя на собственное заявление самозванца: “Казнить так казнить, жаловать так

жаловать: таков мой обычай”. Иными словами, что хочу, то и делаю, и никто мне в

этом не указ!

Но истинный правитель, по мысли Пушкина, творит не произвол, а правосудие. Вот

почему просить у Екатерины, даже симпатизирующей просителю, “милости, а не

правосудия” — дело безнадёжное. Она приняла решение не прежде, чем внимательно

выслушав Марью Ивановну и вникнув в сложную, запутанную историю Гринёва:

“Я рада, что могла сдержать вам своё слово и исполнить вашу просьбу. Дело ваше

кончено. Я убеждена в невинности вашего жениха”.

Итак, уже сама по себе опора на правосудие отличает истинного правителя от

ложного, убеждённого, что закон писан не для него. А то, что отчасти в этом был

убеждён и Николай I, может, на мой взгляд, пролить дополнительный свет на

напряжённые отношения Пушкина с царём.

Если Вам нужна помощь с академической работой (курсовая, контрольная, диплом, реферат и т.д.), обратитесь к нашим специалистам. Более 90000 специалистов готовы Вам помочь.
Бесплатные корректировки и доработки. Бесплатная оценка стоимости работы.

Поможем написать работу на аналогичную тему

Получить выполненную работу или консультацию специалиста по вашему учебному проекту
Нужна помощь в написании работы?
Мы - биржа профессиональных авторов (преподавателей и доцентов вузов). Пишем статьи РИНЦ, ВАК, Scopus. Помогаем в публикации. Правки вносим бесплатно.

Похожие рефераты: