Xreferat.com » Рефераты по литературе и русскому языку » Самоцензура и русская интеллигенция: 1905-1914

Самоцензура и русская интеллигенция: 1905-1914

...апология пассивности" [41].

В целом русская литература, подчеркивал пролетарский писатель, не смогла сыграть свою социальную роль, которая определялась им как "воспитание" демократии и развитие "духовной энергии людей" [42] на путях служения социализму. Ей не хватало типичности и универсальности - этим терминам Горький придавал решающее значение. Художник, вооруженный пониманием настоящего как этапа в неизбежном развитии человечества навстречу славному будущему, должен был изображать тенденции современной жизни, указывающие на это будущее. В своей публицистике Горький подкрепляет этот тезис обзором существующих русских типов, еще более, однако, пессимистичным, чем размышления Николая Добролюбова о лишних людях 60-х годов. "Восточная" ментальность виделась ему парадоксальной смесью угодничества и деспотизма, фанатизма и фатализма, догматизма и анархизма, мистицизма и нигилизма на фоне западных добродетелей рациональности и дисциплины [43]. По мнению Горького, Иванушка Дурачок, - добивавшийся победы благодаря инертности и удаче, а не воле или ловкости - был характерным героем народного русского фольклора, отличавшегося общей тягой к уходу от мира, в котором народ не умел действовать. Интеллигенцию же, у которой даже авторы "Вех" находили определенные добродетели, он обвинял в интеллектуальном дилетантизме и постоянной склонности превращать любые принципиальные споры в вульгарную склоку.

"Нам необходимо переделать себя изнутри... Без этого мы погибнем..." [44] - с таким заключением согласились бы, естественно, и авторы "Вех", но Горький звал не вперед, а назад, к образу монолитного героя без существенных поправок. То, что Мэтьюсон назвал в этой связи "потенциальной готовностью к цензуре" [45], проявилось фактически полностью; хрупкий баланс между призывами к реализму и пророчеству был явно сдвинут в сторону последнего.

Как и Чернышевский, Горький был вынужден сам построить образец желаемой души. Деревянный герой его романа "Мать" в своем несомневающемся политическом упорстве являлся прямым продолжением Рахметова, но хотя образчик и был стар, способ, которым Горький поощрял подражание, требовал своего оправдания, новых доказательств.

"Человек всегда достоин идеализации" [46]. Этот вывод привел писателя вместе с А. Луначарским к созданию коллективистской "религии", где божеством стал некий безграничный потенциал человечества, а целью - стремление пробудить иссякшую после 1905 года энергию масс. Создатели надеялись с помощью этой стратагемы направить энергию, которая в прошлом, по их мнению, отождествлялась с религиозной потребностью человека, к выходу за пределы его конечного существования, на борьбу за социализм как достижение бессмертия всего человечества. Возникшее в рамках идейного течения эмпириокритицизма "богостроительство" было отвергнуто, однако, Лениным, что, впрочем, не пометало меньшевистским критикам увидеть в нем философское выражение именно ленинской политической практики. По словам Мартова, это была "формула движения, в котором вождь и ведомый, пастырь и овца резко различались и противополагались, в котором существует две истины - эзотерическая и экзотерическая; в котором идеолог говорит ложь, поскольку массы не в состоянии усвоить истину" [47]. Эта цитата в равной мере характеризовала и горьковский взгляд на отношение между писателем и читателем, переносившим акцент с самоцензуры (добровольного ограничения "сердца, мысли и воли") на установление прямой цензуры, ведущей к искажению реальности и переходу к мифу как средству манипуляции обществом.

Горький не пытался маскировать свою веру в то, что такая манипуляция должна стать обязанностью художника. Ссылаясь на опрос, проведенный среди русских писателей о причинах разбушевавшейся эпидемии самоубийств, он выразил свое презрение тем, кто использовал это как повод для размышления об объективных причинах пессимизма молодежи: "Здесь вопрос не о правде и ложности того или иного восприятия жизни, а об их социальной ценности, о возможном влиянии их на человека, - вопрос в том, какое из двух воззрений способно повысить жизнедеятельность, а не принижает ее" [48].

Следуя этой вере в партийность истины, Горький и указывал писателям на то, что они должны изображать. Большинство из них - от "веховцев" до Савинкова - обвинялось им в излишней озабоченности "высшими запросами духа", отвлекавшими внимание, как он считал, от насущных общественных задач. Писатель не должен "искать смысла жизни" или "визжать о непримиримой враждебности интересов человека и мира"; все виды индивидуализма (в котором Горький видел проявление "общественного цинизма" и "отчуждения от интересов эпохи") прямо противоречили, по его мнению, долгу писателя способствовать росту "новой коллективистической психики" [49].

В одной из статей 1911 года он неявно признал, что теперь уже недостаточно самоцензуры со стороны прогрессивных сил общества, поскольку "враги свободы" проникли в ряды интеллигенции, отравляя умы молодого поколения. При таких обстоятельствах желанность свободы для художника была, как он выразился, "весьма сложным вопросом" [50].

Сам Горький не сомневался в ответе на этот вопрос, как стало ясно в сентябре 1913 года, когда он написал письмо издателю газеты "Русское слово", протестуя против инсценировки "Бесов" в Московском Художественном театре и призывая всех "духовно здоровых граждан" поддержать его требование о снятии пьесы со сцены в интересах "общественной педагогики".

Развивая свой взгляд на Достоевского как "злого гения", находившего удовольствие в изображении уродств русского характера, Горький утверждал, что его сочинения могут еще более заразить общество, уже ослабленное проповедью пессимизма, что постановка, вероятнее всего, усилит тревожную эпидемию самоубийств В любом случае, писал он, она может лишь помешать предстоящей русскому народу "огромной работе внутренней реорганизации не только в социально-политическом смысле, но и в психологическом". Ввиду насущности этой задачи он потребовал, чтобы его сограждане сами определили "социально-воспитательное значение тех идей, которые Художественный театр предполагает показать нам в образах". В другом письме [51], откликаясь на первые критические отзывы в свой адрес, он оправдывает эту крайнюю меру следующей оценкой изъянов своих соотечественников, звучащей вполне в духе Достоевского: "Я знаю хрупкость русского характера, знаю жалостную шаткость русской души и склонность ее, замученной, истощенной и отчаявшейся, ко всякого рода заразам". Долг художника ясен: "Не Ставрогиных надобно ей (публике) показывать... Необходима проповедь бодрости, необходимо духовное здоровье, деяние, а не самосозерцание, необходим возврат к источнику энергии - к демократии, к народу, к общественности и науке".

Воззвание Горького было последней интеллектуальной сенсацией в обществе, дни которого были сочтены. В России и за границей прошли бурные собрания интеллигенции (одна группа левых русских в Париже заседала три дня) [52]. Пресса публиковала подробные отчеты о дискуссиях; актеры, режиссеры, писатели, критики высказывали свои мнения в интервью или в пространных статьях. Тема вызвала горячие страсти. Так, корреспондент газеты "Москва", рассказывая о дебатах, устроенных ее издателями, писал:

"Отстаивали Достоевского с пеной у рта, бия себя кулаком в грудь. В ответ неслись протесты, крики, свист, шум и гам. На местах публики вскакивающие и размахивающие руками фигуры, искаженные нетерпимостью лица. С обеих сторон вырываются непарламентские выражения" [53].

Как и в спорах вокруг "Вех", казалось бы, можно было ждать уверенной поддержки предложению об изъятии работы, изображающей левых в нелестном свете. Однако реакция на предложение Горького была по преимуществу отрицательной, показывая, до какой степени традиционное табу на самокритику оказалось размытым событиями недавних лет.

Были, разумеется, и исключения. Так, русские радикалы в Париже после своей марафонской дискуссии отправили Горькому поздравительную телеграмму, а большевистская газета "За правду" также выразила понятное и шумное одобрение "пролетарскому писателю Горькому" в его сражении с буржуазным литературным истэблишментом [54]. Традиция социальной критики в ее крайних формах все еще имела своих приверженцев, таких, как Екатерина Кускова, которая в письме в газету "Русские ведомости" заявила, что "театральные представления, литература, лекции и пр. для того и существуют, чтобы им или сочувствовали, или их осуждали" [55]. И все же большинство участников дискуссии, разделявших это убеждение, выдвигали его в качестве аргумента против цензуры. В той же газете "Русские ведомости" другой критик писал, что любая гениальная работа, даже с идеологическим изъяном, может служить правде, если ее сделать объектом "серьезной совместной работы" по анализу и корректировке ее идей [56]. А Московский Художественный театр в официальном ответе Горькому, защищаясь от обвинений в социальной безответственности, указывал, что его репертуар последних лет, включавший и пьесы самого Горького, был достаточным подтверждением общественной сознательности театра [57].

Логика горьковского письма, утверждавшего, что театр, сосредоточивая внимание на пороках, изображаемых Достоевским, заставит "дремлющее сознание общества уснуть еще крепче" [58], вызвала у многих изумление. Если Достоевский, как считал Горький, правильно распознал отрицательные черты русской души, то, спрашивалось, почему не использовать постановку для развертывания дискуссии об их преодолении? В целом интеллигенция воспротивилась утверждению концепции общественной роли литературы. От большинства не ускользнула ирония положения: Горький пытался установить новую цензуру вскоре после революции, которая стремилась отменить прежнюю.

Критик Дмитрий Философов в ответ на призыв горьковского письма к "единству мысли и воли" заметил, что писатель готов расколоть интеллигенцию как раз в том единственном пункте, в котором было достигнуто общее согласие, а именно, в уважении к свободе слова [59]. Философов, Мережковский и Иванов-Разумник были самыми известными из левых критиков, обвинивших Горького в смешении двух различных вещей: одно дело убедить оппозицию, другое - заткнуть ей рот [60]. Другие указывали, что последовательное применение горьковской концепции общественной цензуры приведет к запрету не только инсценировок романов Достоевского, но и самих романов, а в конечном счете - и всякой литературы без счастливого конца или раздражающей читателя по каким-либо иным причинам [61].

Многие из участвовавших в дискуссии писателей и критиков сочли взгляд Горького на роль литературы столь же отталкивающим, как и его методы. А уверенность, с которой об этом говорилось, показывает, до какой степени теория свободы и самоценности искусства проделала брешь в традиционном воззрении интеллигенции. В противоположность предшествующему столетию, учение о социальной роли литературы теперь оборонялось: отныне оно ассоциировалось не со "святыми" типа Белинского, а с программами отдельных политических партий. Партийность самого Горького значительно ослабляла его позицию в споре; его обвиняли в том, что он выступает не как писатель, а как социал-демократ - по словам Арцыбашева, как человек, зашоренный партией, программа которой разрешила якобы все проблемы [62]. Лозунги, которые в предшествующем столетии находили моральную поддержку со стороны многих, теряли всякую привлекательность. Художник Александр Бенуа уже не вызвал скандала своим заявлением о том, что Горький "дешевит реальную ценность" сегодняшнего и вчерашнего дня, как это делает ярмарочный шарлатан, заманивающий публику в "бездонные глубины будущего" [63]. Явно абсурдным было объявлено измерение великих произведений искусства "преходящими требованиями общественной гигиены" [64].

Один из участников публичного диспута, организованного газетой "Москва", расценил шумную поддержку Горького как печальный знак того, что "мы еще отравлены проклятием все мерить на политическую мерку", в то время как собственный корреспондент газеты, комментируя манеру, в которой самые сложные вопросы разрешались мгновенно, заметил, что можно было видеть чуть ли не кружение бесов Достоевского над головами самих участников диспута [65]. "И это, - подчеркивал корреспондент другой газеты, - после всех предательств и Азефов! Воистину все те же бесы владеют нами" [66].

Глядя, однако, из исторической перспективы более спокойно, я думаю, можно сказать, что именно "азефы" и подтолкнули радикальную интеллигенцию к самокритике, казавшейся еще немыслимой во время скандала вокруг "Вех". Нападки Горького на Достоевского опоздали по меньшей мере лет на десять. Прогрессивная интеллигенция, познакомившаяся с романами Савинкова, критическими работами Мережковского и других авторов о Достоевском, видела в последнем не политического противника, но, как заявил в споре Арцыбашев, автора "ошеломляющего изображения распада человеческой личности и разума", имевшего огромное значение для современности. Актеры Московского Художественного театра отмечали, что их постановка "Бесов" была связана отнюдь не с политической стороной романа, а посвящена духовной драме Ставрогина, и признавали, что "удручены" тем, что Горький не увидел в произведении Достоевского ничего, кроме садизма, истерии, эпилепсии и политической клеветы. К 1913 году самый знаменитый в среде русских левых писатель стал для нее чем-то стеснительным. Ленин, с энтузиазмом приветствовавший роман Горького "Мать", оказался в одиночестве среди влиятельных критиков; Плеханов и другие левые нашли роман сентиментальным, схематичным и грубо дидактичным, и это мнение фактически не пересматривалось вплоть до введения социалистического реализма в 30-е годы. В 1913 г. левые больше не принимали ограничений, которые накладывались ранее на разум, сердце и волю их рационалистическим самоотречением. Вера в то, что существуют некоторые области человеческого опыта, далекие от политики, и конфликты, которые не подвластны идеологии, более не казалась несовместимой с радикальной политикой или даже, как в случае с Вересаевым, с членством в социал-демократической партии. В дискуссиях вокруг попытки Горького ввести цензуру отказ замазывать или подавлять такие конфликты истолковывали как свидетельство зрелости. Арцыбашев обвинил Горького в смешении психологии с патологией, а Философов заявил, что "для людей сознательных ... лучше вредные пьесы, нежели цензурный намордник" [67].

Некоторые участники дискуссии относили прозрения Достоевского к самому Горькому. Из-за претензий на нравственную охрану общества его сравнивали с Великим Инквизитором, намеренным подавить все человеческие стремления, не направленные на "оздоровление нервов и ощущение сытости желудка" [68].

Итак, проделанный анализ, я думаю, развеивает миф о том, что русская интеллигенция шла к 1917 г. с идеалом героизма и нетерпимости к критике, не меняя его существенно с 1860-х годов. Напротив, лишь немногие (не считая большевиков) в спорах вокруг романов Савинкова не приветствовали отмену самоцензуры. Когда же проблема была открыто поставлена Горьким, в развернувшихся дебатах, где по-прежнему преобладали голоса писателей и критиков, сторонники крайне левых вновь оказались в меньшинстве.

На этот раз не нашлось ни одного духовного потомка Белинского или Чернышевского, способного поддержать предложение Горького сколько-нибудь разумными доводами [69] хотя в дискуссиях его предложение и находило поддержку. Причем, судя по газетным отчетам, горьковские сторонники обладали, как правило, самыми громкими голосами и внушительными кулаками. И, как показали последующие события, способность большевиков организовать эти примитивные силы в итоге оказалась действительно исторически более значимой, нежели споры их противников вокруг этики самоцензуры.

Список литературы

1. Герцен А.И. Письма из Франции и Италии. Собр. соч. в тридцати томах. М., 1954-1965, т. 5, с. 202.

2. Цит. по: Кline G. L. Darwinism and the Russian Orthodox Church. - In: Continuity and Change in Russian and Soviet Thought. Ed. Simmons E.J. Cambridge, Mass.. 1955, p. 308.

3. Moser C.A. Antinihilism in the Russian Novel of the 1860s. London, 1964, p. 185.

4. Под "интеллигенцией" я буду иметь в виду в настоящей статье ту часть революционной, или, как назвал ее Мартин Мэлиа, "классической", интеллигенции, для которой, по его словам, была характерна убежденность в "превосходстве принципов... над косностью повседневной жизни". Cм. Malia М. What is the Intelligentsia? In: The Russian Intelligentsia. Ed. Richard Pipes. New York, 1961, p. 1-18.

5. Лавров П.Л. Исторические письма. СПб., 1906, с. 358.

6. Цит. по кн.: Venturi F. Roots of Revolution. A History ol the Populist and Socialist Movement in Nineteenth-Century Russia. London, 1960, p. 365.

7. См.: Валентинов H. Чернышевский и Ленин. - "Новый журнал", 1951, № 27, с.

Если Вам нужна помощь с академической работой (курсовая, контрольная, диплом, реферат и т.д.), обратитесь к нашим специалистам. Более 90000 специалистов готовы Вам помочь.
Бесплатные корректировки и доработки. Бесплатная оценка стоимости работы.

Поможем написать работу на аналогичную тему

Получить выполненную работу или консультацию специалиста по вашему учебному проекту
Нужна помощь в написании работы?
Мы - биржа профессиональных авторов (преподавателей и доцентов вузов). Пишем статьи РИНЦ, ВАК, Scopus. Помогаем в публикации. Правки вносим бесплатно.

Похожие рефераты: