Xreferat.com » Рефераты по литературе и русскому языку » Гроссмейстер литературы (Евгений Замятин)

Гроссмейстер литературы (Евгений Замятин)

например, волшебный рассказ 1923 года "Русь", на который Замятина вдохновили рисунки Кустодиева). И сатирические, памфлетные картины "каменной, асфальтовой, железной, бензинной, механической страны" - технократического Запада, Англии начала нынешнего столетия ("Островитяне", "Ловцы человеков").

В романе "Мы" оба эти русла соединились, высвечивая неожиданное, непрошеное будущее.

Роман вырос из отрицания Замятиным глобального мещанства, застоя, косности, приобретающих тоталитарный характер в условиях, как сказали бы мы теперь, компьютерного общества.

Характерен в этом смысле упрек, брошенный Замятину, ого творчеству в целом со стороны рапповской критики: "Восставая против "островитян", "уездного", косности мещанства вообще, Замятин восстает лишь против одной, наиболее заметной и наиболее, ненавистной самому автору, части буржуазного быта. Именно: Замятии восстает против механической размеренности жизни, против штампа, когда люди, как муравьи, одинаковы"14. Но не это ли самое составляет сущность и пафос романа "Мы"?

Это памятка о возможных последствиях бездумного технического прогресса, превращающего в итоге людей в пронумерованных муравьев, это предупреждение о том, куда может привести наука, оторвавшаяся от нравственного и духовного начала в условиях всемирного "сверхгосударства" и торжества технократов. Разбирая "Мы", А. Воронений говорил: "Замятин написал памфлет, относящийся не к коммунизму, а к государственному, бисмарковскому, реакционному рихтеровскому социализму. Недаром он перелицевал своих "Островитян" и перенес оттуда в роман главнейшие черты Лондона и Десмонда и не только это, по и фабулу"15.

Однако русская революция, гражданская война и эпоха военного коммунизма внесли свои поправки в сверхдальние прогнозы писателя.

Он столкнулся в России, которую его современник вскоре назовет "кровью умытая", с насилием, принуждением, гигантским количеством жертв. Замятин стал свидетелем огромных геологических, тектонических сдвигов, когда отдельная личность (судьба которой всегда оставалась в центре внимания нашей классики) перестала быть самодовлеющей ценностью. Крушение традиционного гуманизма, обоюдная жестокость, какая только и может быть явлена именно в гражданской, то есть братоубийственной войне (на эту тему "Рассказ о самом главном" - 1923 год); машина подавления инакомыслия (напоминающая "бюро хранителей" в романе "Мы"), святая, но наивная вера в счастливую возможность едва ли не немедленно, сейчас растворить "я" в миллионах "мы" (об этом - почти вся пролетпоэзия тех лет: "Все - мы, во всем - мы, мы - пламень и свет побеждающий, сами себе божество, и Судья, и Закон" - В. Кириллов; "Мы - одно, мы - одно, мы - одно..." - А. Крайский; "Мы и Вы - едино Тело. Мы и Вы не разделимы..."" - И. Садофьев и т. д.) - все это амальгамой вошло в ткань замятинской книги.

Еще не ведая, а лишь предугадывая, какие тернии впереди и какие жертвы будут принесены во имя прекрасной, но отвлеченной умозрительней цели, Замятин стремился, в меру своих возможностей, пусть еретически, предупредить о грозящих опасностях, которые всегда подстерегают первопроходцев. А ведь речь шла о небывалом еще в истории человечества, грандиозном эксперименте. Об этом, понятно, думал не он один. В том самом 1931 году, когда Замятин был вынужден покинуть Россию, начал печататься еще глубинно не прочитанный нами роман Л. Леонова "Скутаревский", где, в частности, некий аноним посылает герою-докладчику записку. В ней он просит напомнить ему, "где именно у Бебеля сказано, что для построения социализма прежде всего нужно найти страну, которой не жалко". Разумеется, у Бебеля подобного высказывания быть не могло, и фраза, как помнится герою, принадлежит бебелевскому оппоненту Бисмарку...

Итак, вопрос вопросов - оправданы ли самые великие достижения, цель - средствами и испытаниями, выпавшими на долю пашей духовной жизни, горячих споров, требований - больше социализма и демократии.

Впрочем, взгляд Замятина все-таки направлен не в объектив микроскопа, а в окуляр телескопа. В романе "Мы" писатель стремился рассказать, говоря словами П. Палиевского из его послесловия к другой антиутопии - роману Олдоса Хаксли "О дивный новый мир", - "о так называемой "конвергенции" (на которую тайно или явно рассчитывали многие), то есть о смещении социальных систем в один технократический котел"16. Он породил целую мощную традицию, представление о которой дает простое перечисление имен и названий: уже упоминавшийся "О дивный новый мир" Олдоса Хаксли, "Приглашение на казпь" В. Сирина-Набокова, "1984 год" Дж. Оруэлла, "451- по Фаренгейту" Рея Брэдбери. Но главное для нас, что Замятин был первым.

Были у него, однако, и свои предшественники. Здесь прежде всего хочется вспомнить о Достоевском с его темой великого инквизитора.

Этот средневековый епископ, этот католический пастырь, рожденный фантазией Ивана Карамазова, железной рукой ведет человеческое стадо к принудительному счастью. "Он именно, - говорит Иван брату Алеше, - ставит в заслугу себе и своим, что наконец-то они побороли свободу и сделали так для того, чтобы сделать людей счастливыми". Он готов распять явившегося вторично Христа, дабы Христос не мешал людям своими евангельскими истинами "соединиться наконец в бесспорный общий и согласный муравейник".

В романе "Мы" великий инквизитор появляется вновь - уже в образе Благодетеля.

В назидательной теме со взбунтовавшимся строителем "Интеграла" (у которого будет затем вырезана фантазия) - через тысячелетия - Благодетель вещает о том же: о счастье, насильственно привитом человечеству: "Вспомните - синий холм, крест, толпа. Одни - вверху, обрызганные кровью, прибивают тело к кресту, другие - внизу, обрызганные слезами, смотрят. Не кажется ли вам, что роль тех, верхних, - самая трудная, самая важная... А сам христианский, милосерднейший Бог, медленно сжигающий на адском огне всех непокорных, - разве он не палач?

И разве сожженных христианами на кострах меньше, чем сожженных христиан? А все-таки поймите это, все-таки этого Бога веками славили как Бога любви. Абсурд? Нет, наоборот: написанный кровью патент на неискоренимое благоразумие человека. Даже тогда - дикий, лохматый - он понимал: истинная, алгебраическая любовь к человечеству - непременно бесчеловечна, и непременный признак ее - жестокость".

Здесь и выявляется борьба двух полярных начал: за человека или (для его якобы блага) против него; гуманизм или фанатизм, исходящий из того, что люди, народ сами нуждаются в жестоком пастыре. Неважно, кто он - обожествленный тиран или свирепый Творец всего сущего; важно, чтобы человека можно было бы (ему на пользу) загнать в раба, в муравья, в обезличенный "нумер".

Когда роман "Мы", оставшийся в рукописи (неслыханное дело!), пространно цитировали в печати только для того, чтобы осудить, в нем, по сути, отвергался как раз гуманистический смысл. Так, в статье 1922 года известный критик А. Воронский писал: "В великой социальной борьбе нужно быть фанатиком. Это значит: подавить беспощадно все, что идет от маленького зверушечьего сердца, от личного, ибо временно оно вредит, мешает борьбе, мешает победе. Все - в одном - только тогда побеждают".

Между прочим, выбрав, по сути, позицию замятинского Благодетеля, Воронский затем, в пору массовых репрессий, сам, как известно, разделил трагическую судьбу "еретиков". И это красноречивый пример, когда художник глядит дальше, чем мозговик, наставляющий его на путь истинный, в фанатической самонадеянности, что он ему известен лучше, чем всем остальным.

7

В своей замечательной книге "Горький среди нас" Федин дал тонкую и точную характеристику замятинского таланта:

"Очень индивидуально было "должное" Евгения Замятина - писателя изысканного, однако с сильными корнями в прошлом русской литературы. Он много придавал значения языку, оживляя его провинциализмами и теми придумками, какими так богат Лесков. Он насыщал свои повести яркой, находчивой образностью, но почти в обязательном порядке, так что механизм его образов бросался в глаза и легко мог быть перенят любым способным, старательным последователем... Не слишком терпимый к чужому вкусу, он весь талант направлял на заботы о совершенстве своего вкуса, своей эстетики. Его произведения всегда бывали безупречны - с его точки зрения. Если принять его систему, то нельзя найти ошибок в том, как он ею пользовался. Если крупного писателя можно угадать по любой странице, то Замятина не хитро угадать по любой фразе. Он вытачивал вещи, как из кости, и, как в костяной фигурке, в его прозе наиболее важной была композиция. Тут проявлялась еще одна сторона его сущности - европеизм. Выверенность, точность построения рассказов Замятина сближали его с европейской манерой, и это был третий кит, на который опиралась культура его письма.

Первые два кита Замятина - язык и образ - плыли из морей Лескова и Ремизова, что в значительной степени предрешало его судьбу - трагическую судьбу писателя, как Ремизов, навсегда отдавшегося сражениям с мельницами стиля. Молодой не только по годам, но и по литературному возрасту - моложе символистов, - по самому духу своему гораздо более революционный, чем они, и такой же, как они, принципиальный по художественным целям, Замятин вдруг высказывал взгляды, роднившие его с консерваторами, с теми духами молчания, которые прятались от гражданской войны в пещерах. Он убедил себя и убеждал других, что вынужден молчать, потому что ему не позволено быть Свифтом, или Анатолем Франсом, или Аристофаном. А он был превосходным бытовиком, его пристрастие к сатире было запущенной болезнью, и, если бы он дал волю тому, чем его щедро наделила родная тамбовская Лебедянь, и сдержал бы то, что благоприобрел от далекого Лондона, он поборол бы и другую свою болезнь - формальную изысканность, таящую в себе угрозу бесплодия. Он обладал такими совершенствами художника, которые возводили его высоко. Но инженерия его вещей просвечивает сквозь замысел, как ребра человека на рентгеновском экране... Чтобы стать па высшую писательскую ступень, ему недоставало, может быть, только простоты"17.

Это свидетельство ученика Замятина по содружеству "Серапионовы братья", который стал одним из заметных советских писателей, доброжелательно и объективно дает портрет автора "Уездного", "Островитян", "Руси".

8

В 20-е годы Замятин продолжает активно работать в литературе, создавая новые заметные произведения. Таковы рассказ о русском Севере "Ела" (1928), социально-психологическая, с изломами, "достоевщинкой" любовная драма "Наводнение" (1929) или законченная позднее (1935), но начатая в 1928 году повесть о позднем, гибнущем Риме "Бич Божий", написанная, кажется, на пределе исторической достоверности и стилистической виртуозности. Кроме испытанного жанра прозы, писатель обращается теперь к стихии драматургии, театра. Его шуточно-народное действо "Блоха", созданное по мотивам Лескова, раскрыло новые грани замятинского языкового богатства. Декорации к постановке были созданы замечательным художником Б. М. Кустодиевым. Поставленная в Художественном театре в 1924-м и Ленинградском Большом драматическом театре в 1925 годах, пьеса имела триумфальный успех.

Мысль о России, ее истоках, ее "корневых" характерах, не отпускавшая Замятина при работе над "Блохой", просвечивает и в другой его вещи, как мы помним, созданной тоже при участии Кустодиева - рассказа 1923 года "Русь". Это литая, звонкая проза-песня, которая учит нас любить свою землю. Писатель теперь, за гребнем революционного шквала, видит в России, Руси больше светлого, заветного, чем в пору создания "Уездного" и "Алатыря". "Может, распашут тут неоглядные нивы, заколосится небывалая какая-нибудь пшеница, и бритые арканзасцы будут прикидывать на ладони тяжелые, как золото, зерна; может, вырастет город - звонкий, бегучий, каменный, хрустальный, железный - и со всего света, через горы и моря будут, жужжа, слетаться сюда крылатые люди. Но не будет уже бора, синей зимней тишины и золотой летней, и только сказочники, с пестрым узором присловий, расскажут о бывалом, о волках, о медведях, о важных зеленошубых дедах, о Руси, расскажут для нас, кто десять лет - сто лет - назад еще видел все это своими глазами, и для тех, крылатых, что через сто лет придут слушать и дивиться этому как сказке".

Нет, не брюзжанием скептически настроенного интеллигента, а художником-патриотом, влюбленным в свой край - его прошлое и будущее, - видится здесь Евгений Замятин.

В конце 20-х годов он обращается к жанру исторической драмы и после первых набросков повести "Бич Божий" (о юности Атиллы) создает трагедию "Атилла" - о нашествии варваров на дряхлеющий, внутренне обреченный Рим. "Чтобы войти в эпоху Атиллы (для пьесы "Атилла"), - вспоминал сам Замятин, - потребовалось уже около двух лет, пришлось прочитать десятки русских, французских, английских томов, дать три текстовых варианта. Совершенно не зависимо от того, что пьеса для сцены так и не дошла, - все это оказалось только подготовительной работой к роману". К сожалению, писатель успел создать лишь первые главы, составившие повесть "Бич Божий".

Трагедия "Атилла" была прочитана автором на заседании художественного совета Ленинградского Большого драматического театра и получила превосходные отзывы слушателей, среди которых были представители восемнадцати фабрик и заводов Ленинграда. Высокую оценку "Атилле" дал Горький. "Пьесу Е. И. Замятина, - писал он, - я считаю высокоценной и литературно, и общественно. Ценность эту вижу в том, что гунны во главе с Атиллой идут разрушать Рим как государство, фабрикующее рабов. Нахожу так же, что героический тон пьесы и героический сюжет ее полезен - как нельзя более - для наших дней, когда мещанство шипит все более громко"18.

Кстати, в эту пору ленинградские литераторы, отмечавшие 35-летие творческой деятельности Горького (находившегося в Италии), поставили "домашними силами" пьесу "На дне", где роли были распределены следующим образом: Васька Пепел - К. Федин, Лука - А. Толстой, Татарин - Н. Тихонов, Костылев - А. Чапыгин, Медведев - И. Садофьев, Бубнов - В. Каверин, Сатин - С. Маршак, Барон - Е. Замятин. Какой, должно быть, получился великолепный спектакль!

К пьесе "На дне" у Замятина осталось особенное, любовное отношение. Недаром одной из его последних работ был сценарий по ней, написанный в 1936 году, уже за границей, по заказу одной кинематографической фирмы в Париже. Горький был извещен об этом, от него был получен ответ, что он удовлетворен участием Замятина в работе и хочет ознакомиться с текстом. Но жизнь не отпустила на это времени...

9

К концу 20-х годов вокруг Замятина по ряду причин складывается враждебная "полоса отчуждения".

Осенью 1929 года в пражском журнале "Воля России" без ведома автора (в обратном переводе с английского) был напечатан с сокращениями роман "Мы". Это послужило началом широкой обструкционистской кампании против Замятина. Вскоре в Художественном театре была снята с репертуара пьеса "Блоха", с успехом шедшая четыре сезона, и приостановлен на четвертом томе выпуск его Собрания сочинений в издательстве "Федерация". Трагедию "Атилла", наполовину срепетированную Большим драматическим театром в Ленинграде, не разрешили к постановке. За всем этим стояли прежде всего действия вождей РАПП, претендовавших на гегемонию в литературе и искусстве.

Действительные и мнимые ошибки Замятина были лишь поводом для общей широкой кампании против так называемых "попутчиков", куда зачислялась большая часть советских писателей. В отношении к Замятину дело доходило до прямых передержек. Так, в его сказке "Бог", напечатанной в журнале "Летопись" в 1916 году, рапповский критик усмотрел издевательство над революцией в связи с переходом к нэпу,

Если Вам нужна помощь с академической работой (курсовая, контрольная, диплом, реферат и т.д.), обратитесь к нашим специалистам. Более 90000 специалистов готовы Вам помочь.
Бесплатные корректировки и доработки. Бесплатная оценка стоимости работы.

Поможем написать работу на аналогичную тему

Получить выполненную работу или консультацию специалиста по вашему учебному проекту
Нужна помощь в написании работы?
Мы - биржа профессиональных авторов (преподавателей и доцентов вузов). Пишем статьи РИНЦ, ВАК, Scopus. Помогаем в публикации. Правки вносим бесплатно.

Похожие рефераты: