Москва и Московская губерния в период перехода России к империализму
Поезда, идущие в Москву, уже не доходили до города. Пассажиры сходили на пригородных станциях. Вокзалы в Москве были закрыты и охранялись. Весь московский железнодорожный узел замер.
Правительство, испуганное размахом стачки, послало в Москву министра путей сообщения для переговоров с железнодорожниками. Забастовщики не только отказались вступить с ним в переговоры, но и не пожелали везти его обратно в Петербург. 12 октября забастовали железнодорожники Петербургского узла, а через несколько дней прекратилось движение на всех железных дорогах России.
К рабочим фабрик и заводов присоединялись рабочие и служащие городских предприятий и учреждений. Остановились трамваи и конки, забастовали рабочие водокачки за Крестовской заставой и газового завода в Нижнем Сусальном переулке, прекратила подачу тока электростанция на Раужской набережной и другие городские предприятия. Бастовало более 100 тысяч московских рабочих и железнодорожников. Город за городом присоединялся к политической стачке.
14 октября забастовка охватила Петербург и распространилась по всей стране. Так началась по почину рабочих Москвы всероссийская политическая стачка, охватившая все основные промышленные центры страны.
«Россия стала страной революционной практики», — заявил В. И. Ленин, внимательно следивший за московскими событиями и руководивший деятельностью московских большевиков.
Силы контрреволюции спешили расправиться с восставшими рабочими. Министр внутренних дел направил всем губернаторам, в том числе и московскому, телеграмму: «Ввиду участившихся случаев уличных беспорядков прошу принять решительные меры подавления, не останавливаясь применением вооруженной силы».
Московские власти организуют воинские части для подавления бастующих рабочих. Действия властей встретили полную поддержку московских капиталистов. «Столпы» московской буржуазии — Рябушинский, Абрикосов, Гоппер, Крестовников, Гучков и другие — используют штрейкбрехеров для работы на заводах и фабриках.
На помощь жандармам и казакам спешила церковь. При церквах были организованы «приходские комитеты порядка» — вооруженные банды черносотенцев для борьбы с забастовавшими рабочими и для организации погромов.
Напуганный размахом всероссийского революционного движения, царь пошел на уступки и 17 октября издал манифест, но в первый же день свободы царское правительство организовало расстрел демонстраций, избиение революционных рабочих. По всей стране начались погромы.
Н. Э. Бауман, член МК РСДРП, работал в Москве и пользовался горячей любовью московских рабочих. Две недели он прожил у известного артиста В. И. Качалова, а потом неоднократно скрывался у него от охранки. В. И. Качалов, вспоминая Н. Э. Баумана, говорил, что это был один из самых лучших, самых чистых и светлых людей, промелькнувших в его долгой и богатой встречами жизни.
Бауман поражал своей исключительной жизнерадостностью, талантливостью натуры, широтой интересов живого, творческого ума. Пламенность и непримиримость революционера соединялись в нем с душевной мягкостью, добродушием. Он очень любил искусство, хорошо его понимал, любил и умел о нем говорить.
После освобождения из тюрьмы Бауман сразу включился в активную революционную работу. 18 октября 1905 года днем, когда Н. Э. Бауман шел во главе демонстрации освобождать революционеров, заключенных в Таганской тюрьме, он был убит черносотенцем, агентом охранки.
Гроб с телом Н. Э. Баумана был установлен в актовом зале Высшего технического училища (Теперь это училище носит имя Н. Э. Баумана). Два дня тысячи людей проходили в суровом молчании мимо погибшего революционера. По всей Москве шли митинги, звучал голос московских большевиков: «Мщение, товарищи! Пора смести с лица русской земли всю эту грязь и гадость, позорящие ее, пора нам взяться за оружие для решительного удара. Готовьтесь к вооруженному восстанию, товарищи, и не давайте черной сотне безнаказанно вырывать борцов из рядов наших».
Московский пролетариат 20 октября провожал в последний путь павшего на боевом посту борца. Украшенный цветами и зеленью гроб несли товарищи, колыхалось красное знамя Московского комитета РСДРП, окруженное боевыми соратниками покойного. Эту группу охраняла цепь вооруженных дружинников.
На Театральной площади (теперь площадь Свердлова) к похоронной процессии присоединились рабочие делегации городов России. Похороны Баумана стали событием общероссийского масштаба. Когда демонстрация поравнялась со зданием консерватории, «вдруг совершенно неожиданно,— по словам одного из участников похорон, — покрывая весь шум, все звуки улицы, уносясь в синеву неба, зазвучали торжественные звуки похоронного марша:
Вы жертвою пали в борьбе роковой,
Любви беззаветной к народу!
Процессия, как один человек, остановилась. Молодые голоса звенели в воздухе:
Вы отдали все, что могли, за него,
За жизнь его, честь и свободу!»
Вечером при свете факелов на кладбище состоялся траурный митинг. Ораторы призывали к борьбе, к вооруженному восстанию.
С ненавистью к самодержавию и капиталистическому рабству, с волей к борьбе за светлое будущее расходились по своим районам участники похорон Н. Э. Баумана. Первое заседание Московского Совета рабочих депутатов было проведено 22 ноября 1905 года в Мерзляковском переулке, доме № 1, на углу Поварской улицы (теперь улица Воровского). Рабочие 134 фабрик и заводов послали своих представителей в Совет.
На этом заседании было принято воззвание, в котором трудящиеся-москвичи призывались к решительной схватке с царским правительством и с капиталистами. «День решительной битвы народа за свою свободу близок. Эта битва должна кончиться полной победой, так как у пролетариата на этот раз будут сильные союзники в лице революционного крестьянства и революционной армии. Будем же готовиться к решительному бою и да здравствует победа!»
Во всех районах Москвы были созданы Советы рабочих депутатов. Вскоре Московский Совет принимает следующее решение: «Московский Совет Рабочих Депутатов призывает московский пролетариат... готовиться к решительному выступлению, которое должно сопровождаться всенародным вооруженным восстанием и кончиться полным освобождением всего угнетенного народа».
В начале декабря на заседании Московского комитета большевиков было решено созвать широкую партийную конференцию по вопросам всеобщей политической забастовки и вооруженного восстания. На общегородской конференции большевиков присутствовало свыше 800 человек, в том числе представители большевистских комитетов РСДРП городов Подольска, Звенигорода, Волоколамска и воинских частей. Было решено предложить Московскому Совету рабочих депутатов объявить с 7 декабря всеобщую стачку, с тем чтобы она переросла в вооруженное восстание.
6 декабря Московский Совет принимает решение объявить в Москве с 7 декабря с 12 часов дня всеобщую политическую стачку и стремиться перевести ее в вооруженное восстание. Это решение было опубликовано в первом номере «Известий» Московского Совета рабочих депутатов 7 декабря 1905 года. Точно в назначенный час со всех концов Москвы понеслись заводские гудки и свистки локомотивов. Пролетарская Москва объявляла решительный бой царскому самодержавию. Дружно выступили рабочие всех районов Москвы. Забастовало около 400 предприятий, прекратили работу все типографии, не вышла ни одна газета. Остановились движение поездов и работа мастерских московского железнодорожного узла.
Вместе с московскими рабочими бастовала и Пресня. Ранним утром 7 декабря рабочие Пресни пришли на фабрики, заводы и, как всегда, заняли свои места в цехах. Но всюду чувствовалось особое, необычное настроение. И ткачи, и металлисты, и пекари, и водопроводчики — все ожидали важных событий. И вдруг над всей Пресней со стороны главных мастерских Московско-Брестской железной дороги зазвучал гудок. Рабочие поняли, что это сигнал к забастовке.
— Кончайте работу, товарищи!— пронеслось по цехам. И всюду замирал гул станков, воцарялась тишина. Рабочие Пресни дружно откликнулись на властный призыв гудка.
Теперь этот гудок находится в Музее революции СССР. Это — самый обыкновенный гудок, извещавший железнодорожников о начале и конце рабочего дня. Однако краснопресненские рабочие бережно сохранили его, как ценную революционную реликвию; как память о дне 7 декабря 1905 года.
При выпуске первого номера «Известий» в типографию явились хозяин типографии И. Д. Сытин, редактор газеты «Русское слово» Ф. И. Благов, фельетонист В. М. Дорошевич. Вместе с ними вошли местный пристав и околоточный надзиратель. Пристав и надзиратель были немедленно арестованы дружинниками, охранявшими типографию. Сытин же и пришедшие с ним были подвергнуты «почетному аресту», вплоть до конца печатания «Известий».
Когда было выпущено несколько номеров «Известий», рабочий типографии Бардин принес один из них «арестантам». И. Д. Сытин обратился к нему со следующими словами:
— Где же вы взяли бумагу и краску?
— Краска была в машинном помещении, а бумагу взяли на складе,— ответил рабочий.
— Кто же вам позволил?—спросил Сытин.
— Московский Совет рабочих депутатов.
— Московский Совет... Но ведь хозяин-то я?
— Нет,— ответил рабочий,— раз вы у нас под арестом, значит, хозяева мы.
Во многих воинских частях революционные солдаты арестовывали офицеров, захватывали оружие, избирали революционные солдатские комитеты. Так было и во 2-м Ростовском гренадерском полку в Спасских казармах (на Садово-Спасской улице). У каждой двери здания, в котором размещался полк, стоял часовой с барабаном на случай тревоги. Ни один офицер не имел права войти в казарму без разрешения комитета. Солдаты повиновались комитету, как законному начальству, строго соблюдая дисциплину и выполняя его приказы.
Однажды ночью приехал дивизионный командир. Он направился к помещению одного из батальонов. Часовой у входа, простой солдат, чуть не умиравший прежде от страха при виде генерала, теперь преградил ему дорогу штыком.
— Но ты видишь, кто я?— опросил генерал.
— Вижу.
— Так пропусти.
— Не приказано пропускать офицеров.
— Кем не приказано? Бунтовщиками, мятежниками.
— Никак нет!
— А кем же?
— Полковым комитетом.
Так и не пропустил его часовой.
Десятого декабря началось вооруженное восстание московского пролетариата. Во главе восстания стоял Московский комитет большевиков. По всему городу были устроены баррикады—заграждения из бревен, столбов, ящиков, опрокинутых трамвайных вагонов; в разных местах были сделаны проволочные заграждения.
Боевым дружинам рабочих было выдано оружие, но его на всех не хватало. Тем не менее десять дней шла вооруженная борьба. У московских властей было мало надежных солдат. Они требовали из Петербурга подкрепления. Оттуда отвечали, что и там надежных войск мало. Наконец на вторую неделю боев прибыли гвардейские полки, в том числе и Семеновский. Московские улицы были очищены от баррикад и заграждений только после ожесточенной борьбы.
Дольше всех держалась Пресня. Здесь находились большая Прохоровская фабрика, мебельная фабрика Шмита и другие предприятия. Рабочие Пресни покрыли улицы баррикадами, расставили своих часовых, к ним со всего города перебирались дружинники. Пресненцы долго не сдавались. Царские войска окружили Пресню кольцом и со всех сторон обстреливали ее.
Руководителем боевых дружин на Красной Пресне был З. Я. Литвин-Седой. Несколько дней длилась ожесточенная борьба. Только тогда, когда дружинники получили приказ Московского комитета большевиков и Московского Совета рабочих депутатов прекратить борьбу, они стали уходить с Пресни.
Декабрьское вооруженное восстание в Москве было жестоко подавлено царизмом. Началась массовая расправа над безоружными рабочими. По всему городу прокатилась волна обысков, арестов, избиений, пыток, убийств. 19 декабря полковник Мин с торжеством победителя въехал на Прохоровку. Приехал, занял контору, и... заработал военно-полевой суд. Хватали всех мало-мальски подозрительных. Приводили в контору. Допрос короткий:
— В дружине был?
— Нет.
— Называй дружинников. Не скажешь—расстреляем!
Отбирали так: дружинников налево, остальных — направо. Налево — значит расстрел, направо — порка.
А в это время 13 арестованных дружинников, молодых рабочих Прохоровки, шли окруженные семеновцами к месту казни. Шли смело, гордо, спокойно. Вышли в темный, холодный, как могила, проход фабричных корпусов... Выстроили их в ряд... Солдаты приготовились... Прицелились...
— Прощайте, това...—крикнули дружинники, но раздалось — «пли». Голоса оборвались... Дружинники рухнули на снег.
Всего в Москве было убито 922 мужчины, 137 женщин. Среди убитых — 86 детей.
На Трехгорке (бывшей Прохоровке) подле ворот на стене ткацкого корпуса недалеко от места расстрела героев Пресни установлена белая мраморная мемориальная доска с надписью золотыми буквами: «В память рабочих, расстрелянных самодержавием в 1905 году. Спите, дорогие товарищи, мы за вас отомстим. Вы первые подняли знамя восстания. Мы донесли его до диктатуры пролетариата. Клянемся довести его до торжества мирового коммунизма. От рабочих Краснопресненской Трехгорной мануфактуры. 1905—1923».
В 1904 году Николай Павлович Шмит стал хозяином мебельной фабрики на Пресне. Фабрика перешла к нему по наследству после смерти отца. Убежденный революционер, Шмит сумел найти свое место в революции. Без сожаления покинул он отцовский роскошный дворец, нанял скромную квартиру на Новинском бульваре, стал жить «как все». Ходил он в простой одежде, ни в чем не позволял себе излишеств, стараясь тратить на себя возможно меньше.
Зато регулярно, из месяца в месяц, передавал крупные суммы денег в фонд большевистской организации.
Шмит хотел передать свою фабрику во владение рабочих, но этого ему не позволили. Тогда он своей властью ввел девятичасовой рабочий день. Старые рабочие могли уйти на отдых, их старость была обеспечена. На фабрике были устроены врачебный пункт, столовая, библиотека-читальня. Николай Павлович мечтал построить при фабрике школу, больницу, организовать курсы, где рабочие могли бы получить общее и специальное образование. На собраниях рабочих стал отчитываться бухгалтер фабричной конторы. Так, впервые в России был произведен опыт рабочего контроля над производством.
Этого удивительного владельца фабрики вызвали на свое совещание московские фабриканты. Они кричали: — Что вы с нами делаете? Ведь мы разоримся! Шмит отвечал: — Поймите, это нам выгодно: при сокращенном рабочем дне и большом заработке труд будет продуктивнее.
Каждый день на фабрику, о которой шли легенды по России, приходили представители других заводов и десятки раз повторяли в беседах один и тот же вопрос: «А правда ли?» И когда убеждались, что правда, возвращались на свои заводы, рассказывая о порядках на фабрике Шмита.
Не удивительно, что многие рабочие фабрики стали революционерами-большевиками. Тем из них,- кто отлучался по делам большевистской организации — на охрану собраний, митингов, манифестаций, записывали полный рабочий день. А профессиональным партийным работникам выплачивалось жалованье.
В ночь на 18 декабря 1905 года жандармы ворвались в дом на Новинском бульваре. В квартире Шмита все перевернули, но ничего, что могло бы служить уликой или вещественным доказательством его вины, не обнаружили. Шмита арестовали.
К нему в тюрьму часто приходила сестра Лиза. В одно из свиданий с ней, зная, что ему уже не вырваться из застенка, брат сказал ей: — Чувствую, Лиза, затевается надо мной расправа. Если умру, все, что досталось нам от отца, передай Ленину, большевикам... Знай, этим людям принадлежит будущее...
А на следующее утро Николая Шмита нашли в камере с перерезанным горлом... Палачи разделались с узником... Приехал прокурор, составили акт. «Умер от самоубийства», — гласило заключение врача.
Елизавета Павловна свято выполнила завещание брата. Все наследство было передано в партийную кассу в Париже.
Расправившись с рабочими Пресни, войска под командованием полковника Римана отправились на усмирение рабочих и железнодорожников Казанской дороги. Риман был здесь полновластным хозяином. В руках у него был строгий приказ: «Отыскать главарей, арестованных не иметь и действовать беспощадно!»
И отряд семеновцев выполнил приказ своего начальника. Не успел еще поезд остановиться в Перове, как солдаты набросились на рабочий поселок. Хватали по списку и просто так — по одному только подозрению. Суд и расправа производились тут же, на месте, на глазах отцов, жен, матерей.
После Перова семеновцы двинулись дальше, оставляя на каждой станции следы ужасных зверств. Так добрались