Xreferat.com » Рефераты по науке и технике » Образ Медного Всадника в поэзии конца XX века

Образ Медного Всадника в поэзии конца XX века

Татьяна Шелыганова

школа №135

Санкт-Петербург

Петербургская поэзия, склонная к перечислению городских доминант, к постоянным архитектурно-литературным цитатам, неравнодушна к “кумиру на бронзовом коне”. Наиболее явственно эта тема прозвучала в поэме А.С.Пушкина “Медный Всадник”, которую можно считать ядром так называемого петербургского текста русской литературы.

Каждое поколение по-своему прочитывает эту поэму, проверяя себя и эпоху обращением к монументу и к его метафизической истории, так как Пётр, постоянно напоминающий о себе памятником на Сенатской площади, стал тем первоначалом, которое определяет жизнь любого петербуржца 1. О каждой эпохе, и не только литературной, можно судить по тому, что увидела она в облике памятника Фальконе и как прочитала его литературный двойник – поэму Пушкина.

В противовес XIX веку в начале века XX в литературе уже не было однозначного и окончательного взгляда на памятник, на ПетраI и его историческую роль. На первый план вышло единоборство Петра и змея, зазвучала тема возмездия (поэма Блока “Возмездие”), тема исторической провокации (роман А.Белого “Петербург”). Позднее Пётр становится двойником лирического героя раннего Маяковского (“Последняя петербургская сказка”), а Осип Мандельштам ощущает своё родство с другим героем пушкинской поэмы – Евгением (“Петербургские строфы”).

Современная нам эпоха, ориентируясь во многом на культуру “серебряного века”, даёт свой, насыщенный цитатами и реминисценциями комментарий к пушкинской поэме.

Восприятие Петра и, как следствие, памятника ему у современных авторов многопланово. Присутствуют историософская (А.Городницкий, стихотворение “Петербург”), фольклорно-лубочная (В.Шефнер, “Пётр”), метафизическая (всадник-фантом из “Петербургских стансов” Г.Марка), легендарная (всадник-страж города из стихотворения В.Лелиной “Залив заливается...”) традиции восприятия этого образа. Как и в прежние времена, современные поэты ощущают в создании Фальконе–Пушкина имперское начало. По-прежнему грозен Пётр, несущийся в бездну времён; по-прежнему бросает вызов Всаднику Евгений, маленький человек, бессильный перед огромным государством. Он и сегодня герой “русской трагедии”, которая идёт, по словам А.Городницкого, “не первый век и не последний год на фоне европейских декораций” (“Санкт-Петербурга каменный порог...”). Эту трагедию каждый поэт воспринимает по-своему:

...красуйся град втемяшенный Петра

порфироносной фиговой ботвой!

ужо не выкрикну, но выхаркну – постой!

(А.Скидан. “СО-ДОМ”) 2.

Жёсткий монолог героя в духе “Записок сумасшедшего” в стихотворении В.Сосноры “По городу медленно всадник скакал...”:

По городу медленно всадник скакал.

Копыто позванивало как стакан.

Зрачок полыхал – снежно-белая цель

на бледно-зелёном лице.

Икона! Тебя узнаю, государь!

В пернатой сутане – сова-красота!

Твой – город! Тебе рапортующий порт.

Ты – боцман Сова, помазанник Пётр.

Из меди мозги, из меди уста,

коррозия крови на медных усах...

Не менее насыщено призывами, восклицаниями, утверждениями, вопросами стихотворение О.Охапкина из цикла “Санкт-Петербург”, последние строки которого вполне могли бы стать эпиграфом к разговору о литературной судьбе “Медного Всадника” и о судьбах русских поэтов:

Кто там скачет? Ужели незыблемый конь?

Сколько русских певцов –

столько грозных погонь.

С точки зрения развития темы “Медного Всадника” эти тексты вполне традиционны. В чём же новизна взгляда современной поэзии?

Здесь можно выделить несколько аспектов. Во-первых, бросается в глаза намеренное снижение образа императора: Медный Всадник – “бедный всадник”.

Бедный всадник, бред о Риме, устремлённый никуда.

Бедный змей, заледенелый, как лягушка из пруда.

Скачет царь наш полоумный сквозь мороз, полуодет,

Исступлённый взгляд вперил он в близлежащий

 парапет.

(Н.Галкина. “Всем реалиям февральским не живётся на ветру...”)

Если у Пушкина, на которого опираются все авторы, “безумец бедный” – Евгений, то в цитируемом стихотворении Н.Галкиной основной мотив – безумие “бедного всадника”. История “простого” человека в этом городе и в этой стране (сравним с “маленьким человеком” русской классики), человека, который, пройдя Магадан, на себе испытал имперскую идею в советском исполнении, видится поэту в образе “замёрзшего императора”. Его юродивость – расплата за безумие и жизнь миллионов Евгениев.

Приведём полностью стихотворение, которое кажется нам концептуальным:

Понимаю – несчастный безумец

Что-то вякнул кумиру в сердцах –

И спасается, преобразуясь

В раскоряченный, сплюснутый страх.

Но зачем триумфатор надменный

Так спешит затоптать червяка,

Что скакун задыхается медный,

Тяжело раздувая бока?

Знать, какое-то общее лихо

Приковало железным кольцом

К драной пятке бегущего психа

Царский взгляд под лавровым венцом.

Знать, бессилье – всесилию ровня:

Так и сводят друг друга с ума.

Бег постыдный, постыдная ловля.

Хорошо хоть – ненастье и тьма.

(Н.Слепакова. “Рисунок Александра Бенуа к “Медному Всаднику””)

Заметим, что, посвящая его рисунку Бенуа, автор отсылает нас к началу XX века, когда остро звучала тема, заявленная прежде всего Блоком, – тема возмездия. Эта тема звучит и сегодня – Пётр и Евгений оказались ровней: Пётр также безумен, не нужен, унижен забвением. Ключевая фраза стихотворения Н.Слепаковой: “бессилье – всесилию ровня”. Об этом же и упоминаемое выше стихотворение В.Сосноры: теперь герой – “страшный строитель” (вместо пушкинского “строитель чудотворный”); палач и жертва меняются местами, оказываются равны. Бессмыслен взгляд Петра, “устремлённый никуда” (Н.Галкина), – значит, жертвы напрасны и оправданья нет. Палач (теперь “юродивый”, “царь полоумный”) оказывается жертвой, а жертвы могут стать палачами. В этом и есть историческое возмездие, и потому – “Бег постыдный, постыдная ловля”.

Но всё же империя Петра уже миф, город не принадлежит своему основателю, Пётр словно выпадает из времени, “...царь оказался ненужным, а гений натужным” (А.Найман. “30 градусов восточной долготы, 60 градусов северной широты”). В “продрогшем Парадизе” – “несчастном Петербурге” Пётр чужой:

...поднимет воротник

продрогший Парадиз

и станет Ленинградом,

где император Пётр

для новых горожан –

верзила на коне.

(К.Ривель. “Когда устану я...”)

Вероятно, можно говорить о размывании чёткого привычного образа медного кумира: в его восприятии современными поэтами присутствуют и ирония, и сочувствие опальному, неуместному в городе Ленина императору на коне, отражённому к тому же кривым зеркалом истории в стоящем через Неву монументе другому диктатору – на броневике:

Императорский кентавр на зернистой скале,

Ощерив усы, над Невою летит.

Помёт голубиный на медном челе

Стекает, как белые слёзы, в гранит.

Указ, эстафету, России судьбу

Кентавр-император зажал в кулаке.

И руку навстречу ему протянул

Плюгавый диктатор на броневике.

(Г.Марк. “Невская эстафета”)

Несколько иначе звучит сравнение двух скульптурных персонажей в романе В.Гандельсмана “Там на Неве дом”. Автор “сажает” на коня, который преследует героя, не Петра, а Ленина, и нетрадиционно задаёт традиционный вопрос:

Скажи, куда ты скачешь,

гордый конь,

и где отбросишь ты свои копыта?

Мы подошли к очень важному и принципиально новому аспекту темы: Пётр и Ленин в “статуарном” мифе Петербурга.

Первым удивительную перекличку памятников Петру и Ленину выявил, скорее всего, Иосиф Бродский в эссе “Ленинград”. Вновь к этой теме возвращается Виктор Кривулин в книге “Охота на Мамонта” (СПб., 1998). После Бродского и Кривулина сопоставление Медного всадника и Ленина на броневике у Финляндского вокзала настолько очевидно и наглядно, что существование этих монументов в таком дуалистическом варианте кажется просто задуманным изначально.

Памятник Ленину у Финляндского вокзала – “это единственный в мире монумент человеку на броневике. Уже хотя бы в этом отношении мы имеем дело с символом нового мира. Старый мир представляли люди на лошадях

В полном соответствии с каковым обстоятельством километрах в трёх вниз по течению, на другом берегу стоит памятник человеку, чьё имя город носил со дня своего основания: Петру Великому” (И.Бродский. “Ленинград”).

Далее Бродский отмечает значимость сравнения и окружения памятников: рядом с Лениным – райком партии, “Кресты”, Артиллерийская академия, а протянутая рука указывает на управление КГБ. Около Медного Всадника – Адмиралтейство, Сенат (ныне Государственный исторический архив), “а вытянутой рукой он указывает на Университет, здание которого он построил и в котором человек с броневика позднее получил кое-какое образование”.

Можно сказать, что монументальные образы Ленина–Петра, взятые в сопоставлении, – своего рода новая мифологема Ленинграда–Петербурга. В этом контексте большой интерес представляют два произведения, в названиях которых подчёркивается их петербургский характер: “Петербургский роман” И.Бродского (подзаголовок: “Поэма в трёх частях”) и поэма “Монумент” Нонны Слепаковой (подзаголовок: “Последняя петербургская поэма”).

Поэма Бродского, датируемая 1961 годом, – раннее его произведение, написанное ещё в Ленинграде, то есть в то время и в том месте, о которых поэт будет вспоминать всю жизнь.

Петербургский герой всегда литературен – он вышел из города, как из какого-то более или менее известного текста. Герой Бродского – петербургский житель, лирическое “я” поэта. Он вымышлен и реален одновременно. Читатель ощущает повторяемость событий и судеб, герой оказывается в ситуации пушкинского и мандельштамовского Евгения, также гоним “столетьями гонений” и “тарахтящим веком”:

Гоним столетьями гонений

от смерти всюду в двух шагах,

теперь здороваюсь, Евгений,

с тобой на этих берегах.

Пётр более симпатичен Бродскому, чем его антагонист – Ленин, который, “пожалуй, только в двух отношениях был сходен с ПетромI: в знании Европы и в безжалостности” (эссе “Ленинград”). Пётр родствен поэту по способу видеть мир. С точки зрения Бродского, “Пётр провидел город, и более чем город: Россию с лицом, обращённым к миру Он был влюблён в пространство, особенно морское” (там же.)

Бродский определил, откуда у него, как, впрочем, и у всей русской литературы, колыбелью которой, по его мнению, стал Петербург почти сразу после основания, возникло представление о свободе: “Личность в этом городе всегда будет стремиться куда-то в сторону, поскольку пространство, перед ней предстающее, не ограничено и не разграничено землёй. Отсюда – мечта о неограниченной свободе” 3. Конечно, имелась в виду прежде всего свобода духовная.

Именно о духовной свободе, позволяющей человеку гонимому оставаться самим собой, говорил Бродский и в своей Нобелевской лекции, развивая одну из самых важных идей поэмы “Петербургский роман” – о человеке, который “гоним, но всё-таки не изгнан”.

Мировидению Бродского и, вероятно, вообще петербургской поэзии в лучших её проявлениях присущ “вертикальный” взгляд на происходящее: сквозь быт и повседневность проглядывает бытие; произведения, в которых живёт Петербург и в которых “прописаны” петербуржцы, всегда стремятся пробиться к первоначалу, к каким-то высшим точкам бытия человека и мира, что и выводит их из разряда произведений узко-топонимического плана.

К числу именно таких произведений можно отнести и поэму-аллюзию Нонны Слепаковой “Монумент”. По сравнению с “Петербургским романом” Бродского она имеет более явное сюжетное, даже можно сказать, остросюжетное оформление. Сюжет универсальный внутри петербургского текста – герой наедине со стихией наводнения и Монументом, но монумент на этот раз – памятник Ленину у Финляндского вокзала.

Параллели с пушкинской поэмой в “Монументе” настойчивы. Интересно, например, что здесь, как и в поэме Пушкина, имеет место феномен, который можно определить как запрет на прямое называние Петра (в данном случае – Ленина) по имени. Слепакова, как и Пушкин, использует перифразы: “Монумент” – “памятник” – “строитель коммунизма” – “бухгалтер мятежа” – “на Господа восставый” – “делец отважный” – “несостоявшийся присяжный поверенный” – “Медный Пешеход” – “медный Вождь” – “кумир” (ср. у Пушкина: Пётр – “мощный властелин судьбы” – “кумир” – “горделивый истукан” – “Строитель чудотворный” – “грозный царь” – “Всадник Медный // На звонко скачущем коне...”). И.В.Немировский, затрагивая эту тему в своём интересном исследовании о пушкинской поэме, отмечает, что до Пушкина “табуирование имени Петра не имело традиции в русской литературе Запрет на называние имени (и на изображение лица) – важнейший признак сакрального текста (и прежде всего – Библии)” 4. Сакральное начало в пушкинской поэме можно увидеть, в частности, в центральном эпизоде поэмы, рассматривая бунт Евгения как кумироборчество. Это сакральное начало является определяющим и в поэме Нонны Слепаковой.

Задача автора, безусловно, не сводится к перепевам Пушкина; она скорее в попытке представить современному читателю Евгения XX века, запечатлеть героя-современника наедине с веком и мирозданием.

Первая часть поэмы посвящена герою и заканчивается его встречей с Монументом. Евгений, как и его тёзка в XIX веке, оказывается в момент приближающегося наводнения на огромной петербургской площади. Находясь в контексте петербургской повести, он явно осознаёт традиционность и литературность ситуации:

И сладострастие ума,

Как дрожь, Евгения объемлет.

Сощурясь, пуговку крутя

И губы искривив капризно,

“Добро, строитель коммунизма!” –

Он говорит как бы шутя...

Евгений середины двадцатого столетия “говорит как бы шутя”, в то время как обезумевший пушкинский Евгений, потрясённый потерей Параши, оказавшись перед монументом “мощного властелина судьбы”, бросает вызов Всаднику, “злобно задрожав”. Разница в позициях двух Евгениев очевидна. Герой Слепаковой не столько бросает вызов Монументу, сколько наслаждается пафосом острых и умных словесных построений своего монолога, прислушиваясь к нему как бы со стороны. Его взгляд на мир насквозь пронизан иронией. Современный Евгений проживает свою жизнь и одновременно играет себя. Подробно характеризуется то, как произносит Евгений свой несколько театральный монолог:

Евгений говорил без гнева,

Но с едкой живостью. Он был

Теченьем своего напева

Подхвачен. И свободно плыл,

Смиренно отдаваясь речи

И всё ж прислушиваясь к ней.

Публицистичность речи современного Евгения, обращённой к памятнику Ленина, очевидна:

Но ты, бухгалтер мятежа,

Направленным воображеньем

Учёл и время, и черёд, –

И протыкающим движеньем

Ты руку выбросил вперёд.

Герой говорит, но Ленин остаётся недвижим на своём броневике, хотя погоня всё же начинается. Евгений опять гоним, но не Монументом, а невской водой, разбуженной рукой Того, кто “Балтику побалтывал перстом...”. В петербургской повести появился новый, если можно так выразиться, “персонаж”. Евгений обращается к нему: “О Боже, Боже, пощади!”

Нужно отметить, что если в контексте петербургского мифа Демиург – это прежде всего Пётр, то здесь, как и положено, – Господь.

Ну а Господь склонился над Невой.

Во тьме под ним высвечивалась робко

Исакия золоченая кнопка,

А вкруг неё щетинились, густы,

Какие-то иголки: это были,

Скорей всего, антенны или шпили

В игольнике кромешной темноты.

Любопытно, что с появлением этого “персонажа” привычная коллизия, построенная на противопоставлении Евгения и Монумента и как будто даже заявленная в начале поэмы, не реализуется. Герой не противостоит Монументу, это противостояние только кажущееся. В двусмысленном, нереальном, преображённом стихией пейзаже самым реальным оказывается Монумент, который и становится спасительным для Евгения:

Но вот вершины пьедестала

Достиг Евгений и устало

Присел под бронзовой полой,

Где в складках пыль десятилетий

В клубки закатана дождём...

Герой наедине с Вождём.

Их двое, и над ними – Третий,

Ни тем не занят, ни другим –

Стихийным бедствием одним.

С точки зрения этого Третьего, Евгений и Монумент объединены, они – одно. (В какой-то мере можно, наверно, говорить и о литературной традиции превращения страдающего героя в пародийный памятник своему гонителю: бедный Евгений верхом на льве, Дудкин верхом на Липпанченко в романе А.Белого “Петербург”.) Но принципиально, что в поэме, о которой идёт речь, Евгений не столько кумиро- или тираноборец, сколько богоборец: он противостоит скорее не Монументу, олицетворяющему власть, империю, бездуховную силу подавления, а самому Господу. Это не пушкинский бедный, безумный Евгений с измученной душой, а неприкаянный, не верящий ни в Бога, ни в чёрта (хочется добавить – ни в Вождя) человек с иронией во взгляде и опустошённостью в душе.

Тут, переждав пять-шесть мгновений,

Преодолев губную дрожь,

Вдруг усмехнулся мой Евгений,

“Ха-ха! – сказал. – И я хорош!

С кем спорю? С медью безответной!

Где угнездился? Под Вождём!”

Традиционного оживления статуи так и не происходит. Монумент настолько бесчеловечен, безжизнен, неизменен, догматичен, что ожить, даже для того, чтобы “за речь, лишённую почтенья”, “легко сощёлкнуть” героя “в пучину с пьедестала”, он не может:

Но неизменен жест металла:

Тебе рукой не шевельнуть –

Она указывает путь.

Оживление невозможно и потому, что всё произнесённое Евгением – “всего лишь тема, ход сюжетный”, современный Евгений не бросает вызова судьбе в лице статуи, как это было в

Если Вам нужна помощь с академической работой (курсовая, контрольная, диплом, реферат и т.д.), обратитесь к нашим специалистам. Более 90000 специалистов готовы Вам помочь.
Бесплатные корректировки и доработки. Бесплатная оценка стоимости работы.

Поможем написать работу на аналогичную тему

Получить выполненную работу или консультацию специалиста по вашему учебному проекту
Нужна помощь в написании работы?
Мы - биржа профессиональных авторов (преподавателей и доцентов вузов). Пишем статьи РИНЦ, ВАК, Scopus. Помогаем в публикации. Правки вносим бесплатно.

Похожие рефераты: