Церковно-религиозная педагогия
Идеал женщины, матери у Златоуста тоже ветхозаветный. "Вы, матери, больше всего смотрите за дочерьми: попечение это для вас нетрудно. Наблюдайте за тем, чтобы они сидели дома, а прежде всего учите их быть благочестивыми, скромными, презирать деньги и не слишком заботиться о нарядах. Так и в замужество отдавайте их. Если так образуете их, то вы спасете не только их, но и мужа, который возьмет ее; и не только мужа, но и детей, и не одних детей, но и внуков. Если корень будет хорош, то и ветви будут лучше развиваться, — и за все это получите награду".
Такие воззрения послужили основой педагогического идеала наших древних предков. Конечно, они слышали поучения и о любви христианской, о том, что без любви все добродетели ничто, что человек может спастись не исполнением внешних обрядов, но истинно христианской, доброй жизнью. Тот же Златоуст, внедрявший идеи ветхозаветного характера, осуждавший Илию за кроткое обращение с детьми, говорил и о любви, и о кротости, утверждал, что "проступков (сына) не видит сила любви (отца)", что "кротость отца семейства возбуждает уважение к нему в детях, кротость сына — в отце, кротость господина — в рабе. Ничто так не привязывает членов семейства к дому, как постоянная скромность и любезная кротость отца в обращении со всеми домашними".
Подобные общие наставления в христианских добродетелях очень часто говорились и нашими русскими древними пастырями, ими были наполнены древние сборники — Пчелы, Измарагды и т. п. В весьма распространенном "Изборнике" 1076 года есть наставление Ксенофонта (благочестивого вельможи V в.) детям, в котором говорится: "Я не гневался, не оставлял церкви, не презирал нищих и странных, не смотрел на чужую красоту: так и вы живите". Св. Феодора говорила своему сыну: "Воссылай к Богу молитвы третий час, девятый и вечернюю и утреннюю хвалу. Сын мой! терпи голод и насытишься. Подавай алчущим хлеб свой и одежду свою нагим... Болящих посещай, старых утешай, убогих напитай... Вдовицам будь помощник... Трудись всегда, да видит Господь труд твой и пошлет тебе свою помощь". Есть в "Изборнике" глубоко христианские поучения о молитве. Здесь сказано: "Всяк моляйся (молящийся) с Богом беседует: что же больше того — человеку с богом беседовать... Если с мудрыми людьми беседуя, скоро "в образы их преставимся", — что же подобает сказать о беседе с Богом в молитвах?" Вот как поучал митрополит Даниил (в XII слове): "Отцы, имейте попечение о чадах ваших, воспитывайте их всегда в учении и наставлении Господнем — бояться Бога и в законе его поучаться день и ночь, не любить праздности, не творить кощунства, сквернословий, не красть, не лгать и избегать всякого зла". Обращаясь к отрокам и девицам, Даниил заповедует: "Любомудрствуйте, трудясь в хитростях (художества сколько в силе, или в писательском художестве, или в книжном учении, или в каком рукоделии, если есть, или в ином каком-либо художестве о Господе); только не будьте праздны".
Конечно, всегда бывали отдельные лица, усвоившие христианское мировоззрение и осуществлявшие в жизни начала христианской морали; были также такие народные поговорки: "не помысли зла на татарина" и т. п. Но христиански настроенных лиц всегда было мало, мягкие, гуманные чувствования плохо воспринимались нашими предками, их ухо склонялось более к суровому тону поучений в ветхозаветном духе. Причина этого, кроме патриархального, сурового склада семьи, заключалась еще в родственном сильном течении духовной жизни русского народа, состоявшем в чисто внешнем, формально обрядовом понимании христианства, причем внутренняя духовная его сущность совершенно упускалась из вида. Христианская ревность наших допетровских предков вместо догматического и нравственного учения направлялась на сохранение в строжайшей неизменности церковных обрядов, канонов и песней; составилось убеждение, что не только в вере, но даже и в этих канонах "ни у какого слова, ни у какой речи ни убавить, ни прибавить ни единого слова не должно, и что православным должно умирать за единую букву аз". Очевидно, у наших предков окрепло христианство особого склада, напоминавшее старое моисеево иудейство с его бесчисленными формалистическими предписаниями о жертвоприношениях, очищениях и одеждах и угрозами жесточайших кар за малейшее отступление от установленной обрядности.
"По вся дни, — говорится в одном поучении XIII века, — аще умееши книги, прави нощные и дневные часы, вечерню и утреню, или литургию, аще ли не умеет кто, да ходит по все дни к церкви". В церковных поучениях предлагались главным образом нравственно-обрядовые наставления, например о посте вообще и в частности о Филипповом, Петровом, Успенском и Великом, о покаянии, исповеди, эпитемиях, о неделе или воскресном дне, о благопристойном праздновании праздников, о хождении в церковь и т. д., или же изобличались грубые пороки времени. Вопросов догматических или нравственных, которые вызывали бы к деятельности христианскую богословскую мысль, поучений, в которых раскрывалась бы теоретическая, созерцательная сторона христианства, в древнерусской духовной литературе встречается мало. Народная литература XVI и XVII веков была наполнена статейками о самых мелочных обрядах. В сборниках часто встречаются статейки вроде следующих: 1) подробные правила о том, что есть в тот или другой день того или другого поста; 2) наставление о том, чтобы "святую воду богоявления соблюдати честнее самых пречистых Св. Тайн, чтобы, если что из нее уканет или прольется, место то изжещи углем горящим, или истесать и в воду вметать, или если на ризу уканет, ризу изрезать" и пр.; 3) притча о кадиле, "еже како подобает кадити перед Богом" и др. Родители учили детей земным поклонам и двуперстному или трехперстному кресту, а не объясняли, в чем состоит христианское поклонение духом и истиной, в чем состоит искупительное значение креста; преподавали им подробные до мелочности правила, как вкушать просфоры, как уламывать их на кусочки и пр., а возвышенных истин христианского учения и кратко не объясняли. Единственно, чему русские обучают своих детей, замечал Олеарий (середина XVII в.), это поклонению иконам 2. В старину верили, что молитвы можно давать отсутствующим, где-нибудь далеко пребывающим, через посланников их в шапку; верили, что пятница гневается на непразднующих ее и с великим на оных угрожением наступает".
В "Домострое" (гл. 3) даются подробнейшие наставления "Како тайнам Божиим причащатися": "аще когда... целовати животворящий крест, и святыи, честныи образы чудотворные, многоцелебные мощи: по молении, перекрестяся, поцеловати, дух в себе удержав, а губ не разеваючи... а божественных Христовых таин, ино лжицею, от иерея примати во уста опасно: губами не сверкати, руце имети к персем согбени крестообразно: а просфира, и всякая святая, вкушати бережно, крохи на землю не уронити, а зубами просвиры не кусати, якоже прочий хлеб: уламывачи не велики кусочки, класти в рот; ести губами и ртом не чавкати, с опасением ести"... и т. д. Такие же подробные наставления даются о том, "Како мужу с женою и домочадцы в дому своем молитися" (гл. 12): "По вся дни, в вечере, муж с женою, и с детьми, и с домочадцы, кто умеет грамоте, отпети вечерня, павечерница, полунощница, с молчанием и со вниманием, и с кроткостоянием, и с молитвою, и с поклоны. Пети внятно и единогласно. После правила, отнюдь ни пити, ни ясти, ни молитвы творити, всегда; всему тому наук. А ложася спати, всякому христианину по три поклона в землю пред Богом положити... А утре, встав, Богу помолитися и отпети заутреня и часы, а в неделю и в праздник молебен, с молитвою и молчанием, и с кроткостоянием, и единогласно пети, и со вниманием слушати; и святым кажение". Подобных наставлений в "Домострое" много, а чисто нравственных христианских назиданий мало, объяснений же смысла обрядности, изложения теоретического христианского учения еще меньше. Протопоп Аввакум так формулировал обязанности правоверующего: "мучься за сложение перст, не рассуждай много... Держу до смерти якоже приях: не прелагаю предел вечных. До нас положено: лежи оно там во веки веков! Не передвигаем вещей церковных с места на место. Идеже святии положиша что, то тут и лежи. Иже что хотя малое переменит, да будет проклят!" 3. Поэтому когда Максим Грек, исправляя богослужебный текст, велел зачеркнуть несколько строк помогавшему ему Михаилу Медоварцеву, то "дрожь меня (Медоварцева) великая поимала и ужас на меня напал", — сообщает Медоварцев. В исправляемых строках ему виделся "великий догмат премудрый". Московские справщики держались того мнения, что если бы ангел с неба явился и приказывал бы изменить что-либо, установленное в священнодействии, то и ему нельзя верить. Очевидно, духовные интересы наших предков направлялись на изучение и соблюдение в строгом порядке церковной обрядности; такой внешней, обрядовой набожности они учили и своих детей.
Конечно, делалось это так не потому, чтобы родители не хотели передать своим детям более глубокого и серьезного христианского знания, а потому, что сами его не имели, сами ничего более не знали. Для глубокого понимания христианства необходимо было некоторое научное образование, а его не было. В одной рукописной прописи 1643 года читаем: "братие, не высокоумствуйте, но в смирении пребывайте, по сему же и прочая разумевайте. Аще кто ти речет: веси ли всю философию? И ты ему рцы: еллинских борзостей не текох, ни риторских астроном не читах, ни с мудрыми философы не бывах, философию ниже очима видех; учуся книгам благодатного закона как бы можно было мою грешную душу очистить от грехов".
У наших предков не только не было научного образования, необходимого для понимания христианского учения, но существовало прямое нерасположение и недоверие к нему, опасение, как бы из-за науки не потерять веру и даже самый разум. Наука и вера казались им несовместимыми, научные занятия ведущими к неверию, ереси, а потому греховными. В одном древнерусском поучении читаем: "Богомерзостен пред Богом всякий, кто любит геометрию; а се душевные грехи — учиться астрономии и еллинским книгам; по своему разуму верующий легко впадает в различные заблуждения; люби простоту больше мудрости, не изыскуй того, что выше тебя, не испытуй того, что глубже тебя, а какое дано тебе от Бога готовое учение, то и держи". Курбский свидетельствовал, что он сам слышал такие речи: "Не читайте книг многих, и указуют на тех, кто ума изступил, и он сица (этот) во книгах зашолся, а он сица в ересь впал".
Протопоп Аввакум отвергал всякие науки, утверждал, что ритор и философ не могут быть христианами, что Христос не учил нас ни диалектике, ни красноречию. Зато без всяких наук протопоп Аввакум и поп Лазарь создали такое учение о Св. Троице: "Троица рядком сидит, — Сын одесную, а Дух Святый ошую Отца на небеси на разных престолах, — яко царь с детьми сидит Бог Отец, — а Христос на четвертом престоле особном сидит пред Отцем небесным". На дьякона Федора, исповедовавшего единого Бога в трех лицах, протопоп Аввакум клятву налагал: "дьякон-де в единобожество впал, прельстился!" 4.
Недоверие к науке, боязнь ее, серьезной школы, латинского языка долго держались в русском обществе. Еще в XVIII веке Татищев в своем известном "Разговоре двух приятелей о пользе науки и училищ" должен был доказывать пользу изучения науки и иностранных языков, что наука не ведет к ереси, не подрывает государственного строя и т. п. В вопросе 44 прямо значится: "Я еще хочу вас спросить, что от многих духовных и богобоязненных людей слыхал, что науки человеку вредительны и пагубны суть; они сказывают, что многие, от науки заблудя, Бога отстали, многие ереси произнесли и своих злым сладкоречием и толками множество людей погибли; к тому же показывают они от письма святого, что премудрость и философия за зло почитаема, а особливо представляют слова Христовы, что скрыл Бог таинство веры от премудрых и разумных, а открыл то младенцам, т. е. неученым". В вопросе 66 говорится: "Я слышу от людей искусных, что учение чужих языков, особливо латинского, поставляют в грех, ссылаяся на письмо святое (Пс.:35), и что у нас при патриархах Иосафе, Никоне и других многократно латинские книги жжены и люди, имающие оныя, наказываны". В вопросе 68 изложено: "Если посмотрим на древние времена, то видим, что у нас языков и наук не знали, да как в сенате, так и в воинстве и везде, и в употреблении людей мужественных, благорассудных и прилежных гораздо более было, нежели ныне".
От такого умонастроения что же могло получиться в массе? При внешней горячей христианской ревности полное непонимание христианского учения. Иеромонах Симон Кохановский в проповеди, произнесенной в день благовещения в 1720 году о суевериях, и в частности о 12 пятницах, дает такую картину нравственно-религиозного состояния верующих: "Бабьими баснями и мужицкими забобонами (суевериями) весь мир наполнился: уже бо ныне неточию священницы и прочие книжные люди, но и неграмотные мужики и бездельные деревенские бабы всю тую диавольскую богословию наизусть умеют — которая пятница святейшая и которая сильнейшая, которая избавляет от огня, которая от воды, которая от вечной муки; что ясти и чего не ясти; что пити и чего не пити и прочая сим подобная и бездельная идолослужения. А молитву Господню Отче наш разве сотый или тысящный мужик умеет! На сколько просфорах обедню служити — все о том ссорятся, а что есть причастие тела и крови Христовой, того и не поминай... Сказки бездельные, скверные бабьи песни и продолженные срамотныя песни и малые дети наизусть умеют, а десять заповедей божиих и старые мужики того не знают" 5.
Посошков в письме к Стефану Яворскому говорит: "Я мню, что на Москве разве сотый человек знает, что то есть православная христианская вера, или кто Бог, или что есть воля Его, или как ему молитися и как молитву приносить, и как волю Его творить? Или как Пресвятую Богородицу почитать и как ангелов и угодников Божиих чтить?.. А если в поселянах посмотришь, то истинно не чаю из десяти тысяч обрести человека, еже бы хотя малое что о сицевых вещах что знал" 6.
При таком умонастроении, при такой боязни настоящей науки педагогическо-нравственный идеал не мог быть высоким и истинно христианским.
Вера ограничивалась соблюдением церковных обрядов, церковно-богослужебные книги не отличались от Священного Писания, обряды от догматов. Сами патриархи в отправлении церковных служб по определенному чину видели самую сущность христианства.