Политические взгляды Вильгельма Блоса
21 марта вышла прокламация короля, в которой обещалось созвать Ландтаг 2 апреля 1848 г. с общим собранием сословий. Будет создано общегерманское национальное войско и объявление иностранным державам о нейтралитете Германии. Далее в документе говорилось о введении нового конституционного устройства с ответственными министрами, гласное и устное судопроизводство по всем уголовным делам, опирающееся на приговоры присяжных, равные политические права для всех вероисповеданий и «воистину национальное либеральное правительство могут создать и укрепить прочное внутреннее единство». 22 марта вышло дополнение, в котором обещалось внести в ландтаг национальный избирательный закон, который устанавливает прямые выборы, законопроекты о гарантиях прав личной свободы, свободы союзов и собраний, о гражданском ополчении, об ответственности министров, о независимости судей, об уничтожении помещичьих судов и полицейской власть помещика. Новое войско должно будет нести верность конституции. Крестьянам обещалось уничтожить ненавистную вотчинную полицию и подсудность помещикам, что было сделано для предотвращения отголосков революции в деревне. Таким образом, обещания короля были вполне либеральны и удовлетворяли демократические круги [11, с. 153–154].
События в Берлине оказали огромное влияние как на Пруссию, так и на всю Германию. Начались возвеличивания мартовских бойцов в речах и гимнах. В некоторых прусских городах вспыхнули мятежи. Крестьяне, особенно в Силезии, тоже начали волноваться, но их требования юнкеры поспешили удовлетворить27.
Отголоском прусской революции было восстание Шлезвиг-Голштинии и временное отделение ее от Дании, у них появилась надежда на помощь Пруссии против возможной войны с Данией, которая ей была обещана [11, с. 157–158–158].
2.2 Вильгельм Блос о «послемартовских» в Пруссии и Австро-Венгрии
Победа берлинского народа заключалась в том, что 19 марта 1847 г. королевским войскам пришлось удалиться из прусской столицы. Казалось, сами граждане теперь граждане стали господами прусского военного государства. Но уже 27 марта 14 тысяч граждан подписались под требованием возвращения войска [11, с. 197]28.
В Берлине пробудилась живая политическая жизнь: газеты пользовались новой свободой печати, стены пестрели политическими прокламациями, возникали союзы и клубы. Например, «демократический клуб», имевший своей целью сохранение мартовских завоеваний, объединил буржуазную демократию, президентом был избран асессор Юнг, членами клуба были Гельд, Эйхлер, Г.Б. Оппенгейм и др. В «конституционном клубе» объединилась буржуазия, для которых, по мнению Блоса, важным была «гражданская свобода, неотделимая от филистерского порядка». Президентом был Летте, который позднее примкнул к Гагерну. В своих трудах Летте заботился о том, чтобы прибыль капиталиста не потерпела никакого ущерба [11, с. 200].
Среди этих течений вдруг возник крайне неудобный рабочий вопрос. Рабочие предъявляли свои требования к новому порядку вещей. Собственники постарались уговорить их воздержаться от всякого участия в общественных делах29, но это не произвело на рабочих никакого впечатления. В воскресенье 26 марта двадцатитысячная толпа народа собралась на площади у Шепенгаузких ворот. Они требовали повышения заработной платы и сокращения рабочего времени30. Собрание выдвинуло социальные требования: 1) министерство труда, оставленное из предпринимателей и рабочих; 2) сокращение численности постоянного войска; 3) народное образование; 4) признание инвалидов труда; 5) удешевление правительства; 6) созыв нового ландтага на основе прямых выборов со всеобщим правом участвовать в выборах и быть избранным. В данном случае важно, что рабочие впервые заявили о себе как о политической силе со своими требованиями [11, с. 200–202].
Это застигло буржуазию и либералов врасплох и вынудило принимать меры. Городское управление было вынуждено заняться изысканием мер по помощи нуждающимся и безработным пролетариям. Частная благотворительность, сборы пожертвований, раздача марок на хлеб и суп. Скоро магистрат предпринял сооружение каналов и земляные работы для занятия масс безработных и голодных, наводнивших город. Постепенно берлинское городское управление дало работу почти 2,5 тысячам безработных, государство – почти трем тысячам. Плата составляла от 12,5 до 15 зибельгрошей. Блос пишет, что общественные работы были для правительства средством на время выйти из затруднительного положения, цель была только одна: «водить рабочих за нос, пока не уляжется революционный прилив». Но он забывает, что страна была наводнена безработными и голодными, требовавших работы, а не подаяния [11, с. 204].
Второго апреля в Берлине собрался соединенный ландтаг. Он принял «закон шести параграфов», который возвестил свободу печати, уничтожал залоги, раньше требовавшиеся для издателей, и постановил ввести суд присяжных для политических преступлений. Он также гарантировал независимость судей, свободу союзов, собраний и вероисповеданий. А в заключение установил тот принцип, что впредь без согласия народного представительства не может быть издан новый закон, не могут производиться никакие расходы и взиматься никакие налоги. Эти постановления ландтага получили название «Основ демократии». Также ландтаг разрешил взять займ в 40 миллионов, из которых 25 шли на вооружение и 15 миллионов – на меры для устранения тягостного положения торговли и промышленности. Блос, по мнению марксистской печати, справедливо подметил цель этого кредита: «вооружением для будущей борьбы с демократией» [11, с. 206; 24, с. 447].
Из Франкфурта-на-Майне, откуда Комитет пятидесяти наблюдал за соблюдением исполнений предпарламента, пришло известие, что там получат признание только те представители Пруссии, которые избраны «своим народом». В этих условиях реакционный ландтаг отменил «закон основ демократии» и предоставил для выборов во франкфуртское собрание такое же избирательное право, как и для прусского национального собрания, т.е. посредством выборщиков. Демократия энергично выступила против этой узурпации и нового избирательного закона. Второго апреля под палатками состоялось собрание, созванное «Народным союзом», председателем которого был Макс Шаслер. Началась активная агитация. Волны народного движения поднимались все выше, внимание Берлина целиком было приковано к избирательной борьбе, вопросам избирательного права и, особенно, рабочему вопросу. Среди рабочих не раз были столкновения, т. к. в организации общественных работ обнаруживались всевозможные беспорядки (например, сдельная плата) [11, с. 208].
Блос говорит, что рабочие колебались из-за отсутствия у основной массы политического опыта, понимания истинного положения вещей, поэтому незрелое рабочее движение приняло такой ход, какой оно должно было принять. Демократический комитет, который требовал отмены выборщиков и проведения прямых тайных выборов, попытался провести демонстрацию и привлечь для этого не менее 50 тысяч рабочих31. Но многие буржуа увидели в этом угрозу порядку и настояли на запрете ее проведения. Демонстрация могла привести к столкновениям с ополченцами, что было очень опасно для демократического движения. Власти предусмотрительно запретили эту демонстрацию и начали аресты наиболее активных сторонников. Например, был арестован доктор Зигерест (из-за долга в 12 талеров) и молодой Шеффель (за статью в «Друге народа»)32. Эти меры оказали действие – на Александровкой площади собралось лишь около полутора тысяч человек [11, с. 214].
Сохранение двухстепенной избирательной системы принесло желанное действие: демократия осталась в меньшинстве, восторжествовали представители бесцветных промежуточных партий и замаскированные реакционеры33.
Неудача демонстрации в пользу прямых выборов отмечает конец первого периода после победы народа: провал избирательного закона, гражданское ополчение оказалось учреждением реакционным. По первому зову перепуганного министерства ополчение выступает ему на помощь и направляет свои штыки против мирной народной демонстрации против прямую избирательную систему. Реакция зародилась здесь, а не только в королевском дворце [11, с. 216]. По схожему сценарию развивались дальнейшие события и в столице Австро-Венгрии.
Мартовские события, казалось, разорвали все связи, сплачивавшие Австрийскую империю. Итальянские провинции отпали от нее, Венгрия достигла самостоятельности, в немецкой Австрии поднималось общегерманское движение. Так пробудилась совершенно новая жизнь – национальная борьба разгоралась, а венское правительство не знало, что делать.
В первых рядах движения стояли венские студенты34, организовавшиеся в «Академический легион». Общественные дела в Вене в это время направлялись Центральным комитетом национальной гвардии («гражданского ополчения») и студенческим комитетом. Не менее опасными были массы безработных рабочих. Чтобы дать им заработок, правительство принялось за организацию общественных земляных работ, т.е. пыталось помочь теми же средствами, как в Париже и Берлине [11, с. 220].
Предприниматели под впечатлением мартовских событий тоже пошли на уступки. Известие, что в Париже установлен десятичасовой рабочий день, не оказало никакого влияния на венских рабочих, т. к. пресса не писала об этом. Тем не менее предприниматели стали сговорчивее – они видели рост влияния рабочих и не могли не опасаться новых взрывов ярости. Некоторые вводит десятичасовой рабочий день (например, железнодорожникам) «из признательности к похвальному труду рабочих», несколько увеличилось жалование (в среднем на 10%). С течение времени требования рабочих начали повышаться, но они по-прежнему были узкопрактическими. Блос объясняет это тем, что австрийские рабочие еще не дошли до понимания всех звеньев процесса развития нового общества. В них было много прогрессивного, но немало и реакционного. Ремесленные подмастерья тоже заволновались, что вынудило цеховых мастеров удовлетворять часть их требований [11, с. 221–223].
В марте общий промышленный кризис достиг апогея – рабочие тысячами устремились на общественные работы. Прилив оказался столь сильным, что правительство оказалось в затруднительном положении. Третьего апреля император Фердинанд помахал черно-красно-золотым знаменем из окна своего дворца, но конституция, выработанная Пиллерсдорфом, одобренная двором и октроированная 26 апреля совсем не выглядела «черно-красно-золотистой конституцией». Конституцию даровали, не прибегая к предварительному обсуждению её представителями народа. Неудовольствие вызывала создание аристократической первой палаты, абсолютное право «вето» императора35, сохранение старых провинциальных собраний, т.е. конституция давала то, что сословия требовали еще до начала мартовских событий. Конституция сохраняла старый сословный строй, не уничтожала феодальные повинности и ничего не говорила об избирательной системе во вторую палату.
Буржуа с восторгом приняли конституцию, как новое завоевание. Рабочие и ремесленники поняли, что их, вероятно, лишат избирательного права. Демократическая пресса начала против нее решительную борьбу, увидев в ней реакционные поползновения.
Еще сильнее недовольство возросло, когда министр-президент Фильмон назначил венным министром генерала Латура, грубого солдата и аристократа и вечером 2 мая демонстрации добились сложения его полномочий. В этих условиях правительство решилось распустить центральный комитет студенчества и национальной гвардии. Студенты с этим не согласились и 14 мая собрался центральный комитет под председательством доктора Гольдмарка, который решил требовать отмены реакционного избирательного закона и выступить с «петицией натиска», под ней начали собираться подписи. Депутация ничего не добилась от власти. Казалось, что теперь столкновения неизбежны [11, с. 222–223].
Город переполнялся слухами. «Академический легион» и до 10 тысяч рабочих вышли на улицы с лозунгами: «Идем за вами на жизнь или смерть!». Пиллерсдорф запретил стрелять по вооруженной толпе, окружившей дворец. Император решил пойти на уступки и закончить кризис. Он заявил, что апрельскую конституцию следует рассматривать лишь как проект, подлежащий обсуждению и утверждению рейхстагом, который будет созван на основе всеобщего избирательного права. Остальные требования тоже получили удовлетворение, что вызвало восторг у народа. Таким образом, конституция господина фон-Пиллерсдорфа была уничтожена. С точки зрения Блоса, это было явным достижением демократических сил. Но он признавал, что сила либерально-демократических кругов была в единстве, между тем начали проявлять классовые противоречия [11, с. 224].
В Вене все совершалось так же, как и в Берлине. Министры вразумляли «буржуа», что народ еще не созрел ля прямых выборов, а мелкие буржуа старались всеми силами втолковать, что рабочим никак нельзя представить прямые выборы. Так все слои отреклись от прямых выборов [11, с. 225].
Правительство предприняло попытку перехватить инициативу и вечером 17 мая император Фердинанд бежал из Вены в Тироль. Это привело буржуазию в смятение: «город императора и вдруг без императора!». На следующий день упали курсы ценных бумаг Австрии. Правительство и городские власти учредило «стражу безопасности», которая запрещала собираться на улицах более пяти человек. 25 мая министр-президент Монтекуоли отдал приказ, чтобы легион сложил оружие и разошелся. Реакционеры были уверены в своем торжестве, роспуск академического легиона мог послужить реальным началом реакции [11, с. 226–228].
В ответ вооруженные студенты утром 26 мая потребовали не распускать академический легион. На улицы были выведены войска. Национальная гвардия дала сигнал тревоги и в центральной части города за несколько часов появилось до ста шестидесяти баррикад. Правительство было вынуждено уступить. Войска были выведены из города, национальная гвардия взяла город под контроль, приказ о роспуске академического легиона был отменен.
Вечером, благодаря стараниям Таузенау, организовался новый комитет безопасности из студентов и граждан, председателем был избран Фишгоф. Блос характеризует майское движение 1848 г. как достигшее своего зенита и соглашается с Виоланом: «В Вене фактически установилась республика, но, к несчастью, никто не видел этого; если бы кто-нибудь понял это и убедил комитет безопасности, будущее Австрии, несомненно, отлилось бы в другие формы». Император, по сути, бежал. Министерство теряло всякий вес и доживало последние дни. Войско было удалено из Вены (в распоряжении министерства было некоторое количество войск – главные силы боролись с восстаниями в Богемии и Италии), а рабочие не оставлявшие баррикад, были реальной силой. В Вене осталось только правительство, которое боролось с народным движением. Страх мещанства все более усиливался Учредительное собрание не было даже избрано. Над развалинами политического строя возвышался комитет безопасности с безграничными полномочиями. Теперь вся власть была в его руках, осталось только взять ее. Но комитет не понимал своего положения – демократы не знали как применить свою власть, завоеванную при посредстве рабочих, хотя последние туда не вошли [11, с. 229–230]36.
В Вене, как и везде, все надежды возлагались на парламент. Предстояло собрание трех важных парламентов: в Вене, в Берлине и во Франкфурте-на-Майне. Они должны были обновить разодранное одеяние германского единства. Но все три собрания не сумели достать нового материала на это одеяние, – они просто наложили заплатки из старых лоскутьев. Блос, опираясь на учение Маркса пишет, что революция 1848 г. в Германии и Австрии носила буржуазно-демократический характер. Главной исторической задачей этой революции являлось ликвидация политической раздробленности страны, освобождения крестьян от феодальных невинностей, упразднения сословных привилегий дворянства, установления в Германии буржуазно-демократической республики создание единого германского национального государства. Движущими силами германской революция 1848 г. он называет широкие народные массы – рабочие, ремесленники, крестьяне, мелкие торговцы и мелкие предприниматели, представители демократически настроенной интеллигенции [11, с. 115; 18, с. 32].
2.3 Первый парламентский опыт Германского Союза в трактовке Вильгельма Блоса
В конце марта 1848 г. германское движение достигло своего зенита. Буржуазия почти везде получила свои конституциональные завоевания. Крестьяне сбросили с себя феодальные повинности. Казалось, конституциональные власти безропотно подчиняются всем требованиям народа. Конечно, не обходилось без эксцессов, которые Блос оправдывает тем, что народ вырвался из под векового подчинения. На Германию хлынул поток новых идей, требования которых пошли дальше завоеваний «18 марта»37. Но, в общем, движение страдало недостатком организованности. Либеральная буржуазия без всякого удержу предавалась прославлением своей «свободы» и, следовательно, самой себя [11, с. 160–161].
Между тем все взоры обратились к Франкфурту-на-Майне, откуда все ожидали спасения. Там собрался предпарламент, который должен был выработать механизм работы и правовые основы первого парламента Германии. Туда явились представители Германии, всего 511 человек38. Демократы пришли в негодование, когда увидали, что среди депутатов было множество представителей домартовского режима. Старый Франкфурт принял депутатов со всей восторженностью 1848 года. В собрании было много разговоров. Но реакционеры, половинчатые либералы и конституционалисты, как ни ссорились между собой, были единодушны в своей вражде к демократам и республиканцам [11, с. 163].
Предложенная программа предлагала соорудить над сорока немецкими отечествами конституционную настройку, во главе которой стоит новый, имперский монарх. Она должна была наметить окончательные границы для революционного движения, гарантировать приемлемые для нее завоевания от нападения справа и слева и в то же время обеспечить для себя прочную опору на тот случай, если движение пойдет дальше, чем буржуазии было желательно. Столкновение с демократами и республиканцами, которые хотели идти дальше, было неизбежно [11, с. 164].
Ответные предложения от имени демократов сформулировал Густав фон-Струве в «Пятнадцати пунктах». Он требовал демократической организации государства, уничтожения постоянного солдатского войска, уничтожения «постоянного войска» чиновников, уничтожения «постоянного роя» налогов, «снедающих мозг нации», уничтожения всех привилегий, уничтожения слияния церкви и государства, а также уничтожения устарелой, испорченной юстиции; он требовал в то же время свободы печати, закона о неприкосновенности личности, устранения бедственного положения рабочих классов, объединения права и уничтожения раздробленности Германии, а также нового разделения всей Германии на округа. Последнее требование, пункт 15-й, гласил: «уничтожения наследственной монархической власти и замена ее свободно избранными парламентами, во главе которых стоят свободно избранные президенты и которые все объединяются федеративной союзной конституцией по образцу североамериканских республик». В. Блос называет эти предложения «ясными», и выгодно отличающимися от программы «комиссии семи», которая по свой спутанности никак не могла удовлетворить требования народа. Но внесенные Струве предложения, произвели невероятное замешательство и объективно не могли быть решенными в условиях господства либералов [11, с. 167–168].
В заключении произвели выборы в «Комиссию пятидесяти». Большинство предпарламента провело от себя 38 членов, остальные двенадцать составились из выдающихся представителей демократов (Ицштейн, Блюм, Якоби, Кольб, Раво и др.). После чего, 3 апреля 1848 г., предпарламент с пафосным шумом был закрыт. Все легковерные предавались восторгам. Но самые решительные республиканцы считали, что тактика и постановления предпарламента могут затормозить все германское движение. Поэтому они решили призвать народ к в баденском округе оружию, считая, что его население готово восстать. Лидером движения был революционно настроенный Геккер [11, с. 173–174].
Слабое восстание республиканцев ограничилось частью Бадена и было сравнительно легко подавлено. Многие силы, в первую очередь, буржуазия, испугались таких настроений и способствовали их уничтожению. Тем не менее подавление его решило важный вопрос. По мнению В. Блоса, теперь конституционалисты считали, что поражение Геккера спасло отечество от анархии и теперь требуется работа туманных «государственных людей», чтобы придти к вожделенному завершению. Теперь, – и уже без всяких дальнейших возражений, – забота о преобразовании Германии целиком выпала на долю франкфуртского парламента.
18 мая 1848 г. во Франкфурте-на-Майне в церкви св. Павла собрался первый парламент Германии. Народное движение еще было столь сильно, что никакое правительство не могло противостоять ему бы сопротивляться ему, хотя бы оно, как это было в Австрии, с самого начала всеми силами решило противодействовать постановлениям парламента. Правительства Германского Союза выплачивали диеты, т.е. денежное вознаграждение депутатам парламента [11, с 232].
Народ в это время представлял собой массу, жившую и раздираемую тысячами противоположных интересов. С того времени, как крестьяне были удовлетворены, собственно революционные элементы оказались слишком слабы для того, чтобы вдохнуть в движение энергию и дать ему направление. По своей многочисленности, по крайней мере в больших городах и некоторых более развитых промышленных центрах, за крестьянами следовало мещанство, которое в движении играло роль свинцового груза, привязанного к ногам [11, с. 235].
По мнению Блоса, после поражения республиканцев, свобода, как цель движения, для конституционной буржуазии незаметно подменилось единством39. Исключительную задачу парламента она видела в том, чтобы поставить под одну крышу германского движения, отдельные большие и крошечные революции. Идеалом виделось единство Германии с сильным правительством во главе от которого ожидали восстановления «порядка», чтобы поднять упавшие курсы бумаг, введения единого законодательства и защиты, прежде всего, от городских масс, со стороны которых, как рисовала напуганная фантазия «следует ожидать всего дурного».
Это была социальная реакция, обусловленная эгоизмом и трусливостью класса собственников; она рассчитывала расчистить дорогу для политической реакции. В то время, как по Германии от одного конца до другого звучали гимны свободе, массами городского населения – совсем как в домартовскую эпоху – командовала полиция, и все его движения жестоко подавлялись, во имя порядка, вооруженными добрыми гражданами. В отдельных местах, где гражданское ополчение было демократично настроено, происходили кровавые столкновения между войском и гражданским ополчением [11, с. 233]40.
Когда во Франкфурте открылся парламент, либеральная и конституциональная буржуазия пришла в упоение. Даже среди демократов некоторые питали надежду, что парламент захватит власть в свои руки (234).
Парламент, состоявший из 600 членов, представлял «изумительную смесь ретроградных элементов и прогрессивных – все это перемешивалось в пеструю смесь предрассудка, будто здоровую государственную и общественную жизнь можно построить на бумажных конституциях, не отыскивая для нее опоры в реально существующих отношениях» [11, с. 234].
Вильгельм Блос пишет, что скоро произошло деление на партии. Правая выдавала себя за аристократически-конституционную партию; но всеми силами скрывали, что они – абсолютисты чистой воды. Лидер – генерал фон-Радовиц. Центр объединял в себе только конституционалистов; он разделялся на правый и левый центр. Правый центр, конституционно-аристократическая-либеральная фракция, состояла из либеральных патриотов прошлых десятилетий. Ярким лидером был Генрих фон-Гагерн. В левом центре сидел доктор Мориц из Штутгарта представлял конституционный левый центр во всех голосованиях колебался между демократией и конституционным либерализмом. Вождем собственно «левой» был Роберт Блюм из Лейпцига, которых Блос характеризует как не отвечающих задачам: дальнейший ход событий показал, что эта знаменитая левая стояла значительно ниже исторической задачи, выпавшей на ее долю [11, с. 235–236].
19 мая был избран временный президент, им стал Генрих фон-Гагерн. Он заявил: «Нам предстоит разрешение величайшей задачи. Мы должны выработать конституцию для Германии, для всей империи. Мы призваны и получили полномочие на решение этой задачи в силу суверенитета нации». Вице-президентом избрали Суарона [28, с. 212].
Но время показало, что у Собрания нет ни решимости, ни средств для того действительного воплощения народного суверенитета. 27 мая оно назвало себя учредительным собранием, т.е. оно было намерено само выработать новую конституцию и привести ее в действие, независимо от согласия государей и правительств. Между тем постановление, что собранию принадлежит верховная власть, уже потому не имело никакой ценности, что оно существовало только на бумаге [11, с. 238–239].
Для существования самого собрания, для проведения новой конституции, которую оно должно было создать силу; ее могло доставить и обеспечить только парламентское войско. Но парламент не создал для себя войска; не было внесено ни одного практического предложения об организации парламентского войска. Между тем, вопреки всем красивым фразам, спорам и прениям не было конца [11, с. 247].
24 июня 1848 г. был принят «Закон о центральной власти», названый «смелым ударом». Он прошел среди зубного скрежета нуклонных реакционеров, – для них «смелый удар» шел слишком далеко. Между тем, при ближайшем рассмотрении, ни реакционеры не имели поводов приходить в печаль от «смелого удара», ни конституционисты – торжествовать. Его основы таковы:
Пока не будет окончательно организована правительственная власть Германии, учреждается временная центральная власть для всех общих дел германской нации. Эта власть: а) должна исполнять функции исполнительной власти во всех делах, касающихся общей безопасности и благоденствия германского союзного государства; b) должна взять на себя высшее заведывание всеми вооруженными силами и в частности назначить для них высших военачальников; c) должна играть роль представительства Германии во всех международных и торгово-политических сношений и с этой целью назначать посланников и консулов.
В круг деятельности центральной власти не входит участие при выработке конституции.
Относительно войны и мира, а также договоров с иностранными державами, решает центральная власть по соглашению с национальным собранием.
Центральная власть возлагается на имперского правителя, который избирается национальным собранием.
Имперский правитель исполняет свои функции посредством назначенных им министров, ответственных перед национальным собранием.
Власть имперского правителя неответственная.
С того момента, как начинается деятельность временной центральной власти, прекращается существование союзного сейма.
Исполняя дела управления, центральная власть должна входить, насколько возможно, в соглашение с уполномоченными союзных правительств.
Деятельность временной центральной власти прекращается, коль скоро закончится выработка конституции для Германии и она вступит в силу [11, с. 251–252].
Вильгельм Блос пишет, что закулисная история «смелого удара», благодаря которому прошел закон, не выяснена до настоящего времени, но из дебатов с полнотой вытекает, что «смелый удар» был наполовину уделом дипломатов вроде Шмерлинга и Винке и наполовину махинацией конституционалистов-аристократов.
29 июня был избран имперский правитель, эрцгерцог Иоганн Австрийский, который прибыл во Франкфурт 12 июня. После этого Союзный сейм закрылся. Его президент Шмерлинг возложил на Иоанна «исполнение конституционных функций и обязанностей союзного сейма». Иоганн должен был являться продолжателем союзного сейма, которого он добыл посредством «смелого удара». Был создан кабинет «ответственных» министров, который охватывал все сферы деятельности государства [11, с. 254–256].
Блос считает, что в слишком уж мирной атмосфере парламента не могли возникнуть новые, спасительные идеи. Собрания потонули в бесконечных спорах об основных правах и потом преподнесло их немцам в ряде абстрактных положений, с которыми никто не считался. Если бы в парламенте господствовало более энергичное настроение, он в надлежащее время придал бы основным правам форму закона во всех государствах Германии и устранил бы все, что стояло с ними в противоречии. А так основные права остались прекрасными словами, напечатанными на бумаге, и ничем более [11, с. 267].
Волна народного движения в это время поднималась все выше. Во многих местах вспыхнули демократические восстания, обусловленные, отчасти быстрым ростом недоверия к парламенту. Однако левые не сумели воспользоваться этими движениями, которые во многом напугали реакционеров. Народные силы постепенно расточались в местных восстаниях и мятежах. Центральная власть со своей стороны сделала все, чтобы задушить новое сопротивление народа. С того времени, как учреждена центральная власть, восстания подавлялись с необычайной решительностью; у реакции теперь появилась организованность, между тем как до сих пор она стремилась использовать только случайные возможности [11, с. 257–259].
С летом 1848 г. исчезли последние надежды народа, что с достаточной ясностью доказывается вспышками отчаяния и восстаний, которые разразились осенью этого года.
3. Наступление реакции в Пруссии и Австро-Венгрии как второй этап революции 1848–1849 гг. в трактовке В. Блоса
3.1 Начало реакции в Пруссии и Австрии
Вильгельм Блос отмечал, что поворотом к реакции стало удовлетворение радикальной части движения и недовольство ею буржуазных кругов Австрии и Пруссии, что вызвало к жизни необходимость восстановления домартовского порядка.
Весной и летом 1848 г. политическая жизнь Берлина каждый день приносила новые собрания и новые плакаты, что сильно возмущали буржуазию, аристократию и бюрократию, в особенности ежедневные собрания на улицах во всех частях города. Клубы и газеты росли как грибы. Свобода мнений и союзов была до известной степени осуществлена, хотя еще и не обеспечена конституцией. Рабочие в тот момент до известной степени поправили свое положение благодаря уступчивости хозяев и общественным работам. Буржуазия возлагала все надежды на «Палату соглашения» и на франкфуртский парламент [11, с. 269–270].
К концу марта образовалась новая камарилья, деятельность которой наложила такой сильный отпечаток на весь дальнейший ход событий в Пруссии. Она составляла «маленькую, но могущественную партию», сгруппировавшуюся вокруг только что возникшей газеты «Kreuzzeitung» («Крестовая газета»); членами этой партии были исключительно представители непреклонного феодального, исконно-прусского дворянства (юнкерство), для которых не было мысли ненавистнее той, что Пруссии предстоит раствориться в Германии. Идеалом этих господ было растворение Германии в Пруссии. Во главе клики стоял генерал-адъютант Фридриха-Вильгельма IV Леопольд фон-Герлах, которому был ненавистен либерализм, воплощаемый министерство Камигаузена41. Леопольд фон-Герлах прикладывал все силы к тому, чтобы склонить короля на сторону «маленькой, но могущественной партии» и обеспечить возврат к абсолютизму42. «Крестовая газета» расписывала радужными красками домартовкое положение дел. Сам германский король мечтал о великой германской империи под своим руководством, и искренне ненавидел либерализм. В этих условия Камарилья заняла выжидательную позицию, чтобы вмешаться в удобный момент, который вскоре представился [11, с. 270–274].
Демократы предприняли попытку ликвидировать кабинет министров Кампенгаузена. Испугавшись возможности возвращения на родину принца прусского (а он не разделял взглядов демократии) и передачи ему всей власти, они организовали мирное шествие (вооруженным организация был дан совет устраниться от участия в шествия, чтобы не нарушать его мирного и законного характера) к дворцу. Многотысячная толпа народа, поддерживала образцовый порядок. Депутация потребовала от министерства Кампенгаузена, чтобы принц Прусский возвратился не раньше, чем его призовет назад палата соглашения; несогласные министры должны были подать в отставку. Кабинет