Третья мировая теория М. Каддафи
Подытожив выше сказанное, можно говорить о том, что и в вопросе решения экономической проблемы у «Третьей мировой теории» и у коммунистической идеи налицо схожие черты, хотя сам Каддафи от этого всячески отмежевывается.
Рассмотрев взгляды Каддафи и Ленина лишь на самые основные проблемы построения справедливого общества, можно констатировать, что работа Ленина «Государство и революция» произвела определенное впечатление на молодого ливийского руководителя. Конечно, нельзя говорить о полном повторении Каддафи мыслей Ленина, но сказать о влиянии Ленина на Каддафи можно. По крайней мере, совершенно ясно, что многие ленинские идеи заставили Каддафи задуматься о решении тех или иных общественных проблем и нашли отражение в «Зеленой книге».
Ознакомившись с работой Ленина «Государство и революция», Каддафи не мог не заинтересоваться еще одним направлением русской философской мысли – анархизмом. Ленин, хотя и был согласен с анархистами в ряде вопросов, вел, однако, полемику с ними, и это по–видимому заинтересовало Каддафи. И он решил узнать идейные концепции тех, с кем спорил Ленин, из первоисточника. Именно поэтому для него был выполнен перевод основных работ видных теоретиков анархизма – Бакунина и Кропоткина. В этих книгах также, как и у Ленина, выдвигалась идея построения справедливого общества. Высказывалась мысль, что «среди культурных наций зарождается новая форма общества на смену старой: общество равных между собою». Правда, путь к созданию такого общества анархисты предлагали во многом отличный от коммунистического, чем и заинтересовался Каддафи.
Оговоримся, однако, что и Ленин, и Каддафи написали свои работы после победы революции в их странах, в то время как теоретики анархизма высказывали свои мысли до этого, призывая к революции как к возможности изменения общества.
Выдвинутый Каддафи лозунг «демократия – народный самоконтроль» вместо тезиса «демократия – контроль народа над правительством» не был оригинальным. Эту мысль высказал еще Бакунин, считавший, что «слово «демократия» означает не что иное, как управление народом посредством народа и для народа, понимая под этим последним наименованием всю массу граждан – а в настоящее время надо прибавить и гражданок, – составляющих нацию». По существу, в этой короткой, но емкой цитате как бы вырисовывается будущая «Зеленая книга» Каддафи. К слову сказать, Бакунин уже в этом изречении прямо рекомендует женщинам реализовывать свои права. Эту же мысль – о равенстве прав мужчины и женщины высказывает и Каддафи в «Зеленой книге».
Идею всеобщего равенства выдвигают и Каддафи, и Бакунин. Причем последний в работе «Международное тайное общество освобождения человечества», говоря о том, что «полная свобода каждого возможна лишь при действительном равенстве всех», вполне резонно замечает, что «речь идет не о фиктивном равенстве... в правах перед законом, наряду с самым чудовищным неравенством на деле» и не об «абсурдном равенстве индивидов, которое невозможно и которое вовсе нежелательно, так как бесконечное разнообразие характеров, ума и способностей составляет, напротив, богатство человеческого рода», мысли, которую «клеветнически приписывают демократам, чтобы одержать над ними легкую победу».
Каддафи, также как и Бакунин, отрицает все существующие в мире политические системы, называя их «порождением борьбы за власть между орудиями правления». Ливийский лидер подчеркивает, что победителем в этой борьбе «всегда выходит орудие правления – отдельная личность, группа людей, партия, класс, побежденным же всегда оказывается народ...». Он говорит о правящем большинстве и угнетенном меньшинстве. О том же самом задолго до Каддафи (в 1870 г.) в работе «Наука и насущное революционное дело» писал Бакунин, деля граждан всех современных ему государств на три группы: «на огромнейшее большинство массы, совсем не организованной, эксплуатируемой, но не эксплуатирующей; на довольно значительное меньшинство, обнимающее все государственные сословия, меньшинство, в равную меру эксплуатирующее и эксплуатируемое...; и, наконец, на самое незначительное меньшинство чистых и совершенно сознательных и сговоренных между собою эксплуататоров–притеснителей – верховно–правительственное сословие».
Несмотря на то, что Бакунин выделяет три группы граждан, а не две, мысль та же самая: правящая элита эксплуатирует подавляющее большинство населения.
В этом же разделе было бы целесообразно сравнить и взгляды Каддафи и русских анархистов на государство. Взгляды анархизма на государство предельно просты: государство ограничивает свободу людей, а «порядок в обществе никоим образом не должен ограничивать свободу индивидов, из которых оно образуется, напротив, порядок должен вытекать из как можно большего развития и неограниченного расширения свободы», поэтому, по мнению Бакунина, нужно уничтожить государство как образование. Теперь посмотрим, что думает Каддафи на этот счет. Он считает, что «государство – это искусственное политическое, экономическое, а иногда и военное устройство, никак не связанное с понятием человечества и не имеющее к нему никакого отношения». Несмотря на то, что ливийский лидер иногда называет джамахирийский строй государством, вряд ли джамахирию можно назвать государством в полном смысле этого слова, так как любое государство предполагает правящее меньшинство. В каком–то смысле в данном случае применим термин «народное государство», который поначалу использовали коммунисты, однако потом отказались от него, приняв критику анархистов.
Таким образом, можно говорить о том, что Каддафи вслед за анархистами отрицает государственную власть.
Каддафи называет семью важнейшим рычагом гармонии внутри каждой нации. Семья, по его мнению, является основой всякой нации, затем он выводит целую цепочку: семья – племя – нация – мир. Главной мыслью является то, что «нация – это большая семья, прошедшая путь развития от племени до совокупности племен...». Точно такую же мысль можно найти и у Бакунина, только вместо термина «племя» он использует более близкое к русским реалиям слово «община» и пишет, что «она – ни что иное как естественное расширение... семьи, ...рода». Причем, говоря о семье, он, разумеется, имеет в виду не юридическую семью (то есть зарегистрированный брак), а свободную взаимность людей, не отягощенную государственными рамками. Понятие «федерация», предложенное Бакуниным, также предполагает организацию жизни от семьи к общине, затем объединение общин на федеративной основе «в нации, наций в человечество». Об этом же писал и Кропоткин в своих «Записках революционера»: «Возникнут также федерации общин между собою и потребительских общин с потребительскими союзами. И наконец возникнут еще более широкие союзы, покрывающие всю страну или несколько стран, члены которых будут соединяться для удовлетворения экономических, умственных, художественных и нравственных потребностей, не ограничивающихся одной только страною».То есть по существу Каддафи развивает идеи Бакунина и Кропоткина, кооптируя их в свою концепцию. Одновременно он пытался претворять эти концепции на практике, предлагая объединение Ливии то с Египтом, то с Тунисом, то с Марокко, а то и объединие всего арабского мира в единый союз, но потерпел сокрушительное фиаско и с середины 1980–х охладел к этой идее.
Мы уже рассматривали выше взгляды коммунистов на этот вопрос, теперь попробуем выяснить мнение анархистов, Бакунин говорит «о трех формах человеческих объединений: об ассоциации рабов, об ассоциации полурабов и об ассоциации свободных людей». «Полурабами» он называет наемных работников в связи с тем, что «им нисколько не разрешено пользоваться тем, что они производят. Они трудятся для незначительного числа привилегированных, а не для самих себя, так как находятся в положении эксплуатируемых и рабов и так как, согласно экономистам и другим либеральным публицистам, этот замаскированный вид рабства –основное условие свободы этого привилегированного меньшинства». Бакунинскую мысль развивает Каддафи: «Наемные работники, как бы ни велик был их заработок, – это те же рабы. Наемный работник находится в полурабской (заметим: у Бакунина тоже «полурабы») зависимости от нанявшего его хозяина. Более того, он временный раб, и в основе его рабства – работа, за которую он получает плату от работодателя, независимо от того, является ли работодателем частное лицо или государство».
Взамен этого Каддафи выдвигает лозунг «партнеры, а не наемные работники», о чем уже говорилось выше. Эта идея несомненно близка к идее Бакунина о кооперации. В своем фундаментальном труде «Государственность и анархия» он, в частности, писал, что «кооперация, во всех ее видах, есть, несомненно, рациональная и справедливая форма будущего производства». То же самое имел в виду и Кропоткин, когда писал, что члены анархического общества «не будут более вынуждены продавать свой труд и свою мысль тем, которые теперь нанимают их по своему личному усмотрению. Они смогут прилагать свои знания и способности к производству на пользу всех; и для этого они будут складываться в организации, так устроенные, чтобы сочетать наличные силы для производства наивозможно большей суммы благосостояния для всех, причем в то же время личному почину будет предоставлен полнейший простор».
Таким образом, мы можем уверенно констатировать, что Каддафи неспроста заказал переводы русских анархистов на арабский язык. Он внимательно изучил их работы и по–своему применил их при разработке своей собственной политической модели.
Одним из главных расхождений коммунистов и анархистов является то, что все анархисты, начиная с Прудона, являются приверженцами федерализма, а все коммунисты, наоборот, называют себя «централистами» (термин Ленина). Рассмотрим обе точки зрения, Ф. Энгельс считает, что «два пункта отличают союзное государство от вполне единого государства, именно: каждое отдельное государство, входящее в союз, имеет свое особое гражданское и уголовное законодательство, свое особое судоустройство, а затем то, что рядом с народной палатой существует палата представителей от государств». А это, по мнению коммунистов, является помехой развитию и процветанию общества. Анархисты, напротив, считают всякую централизацию помехой развитию, трактуя ее как нарушение свободы. К этому необходимо добавить то, что анархизм отрицает любое государственное закодательство, считая, что «с государством должно погибнуть все, что называется юридическим правом, всякое устройство сверху вниз путем законодательства и правительства, устройство, никогда не имевшего другой цели, кроме установления и систематизирования народного труда в пользу управляющих классов». Но не будем акцентировать наше внимание на том, что анархизм отрицает государство как таковое, а заострим его лишь на вопросе федерализма. Бакунин, например, в работе «Революционный катехизис» утверждает, что «нация должна представлять лишь федерацию провинций, желающих добровольно к ней принадлежать; она обязана уважать автономию каждой провинции, но в то же время она вправе требовать, чтобы строй и сепаратное законодательство провинций, принадлежащих к федерации и желающих пользоваться гарантиями, предоставляемыми нацией, соответствовали в существенных пунктах национальному строю и законодательству».
Встает вопрос, к какой же из этих двух групп, к централистам или к федералистам, можно отнести Каддафи? Надо сказать, что вряд ли можно дать однозначный ответ. На первый взгляд, ливийский лидер – чистой воды централист, ведь все ливийские народные комитеты объединены во Всеобщий народный конгресс. Однако все не так просто: согласно «Третьей мировой теории», Всеобщий народный конгресс не является законодательным органом, на нем лишь обсуждаются решения местных народных собраний, что ставит под сомнение целесообразность существования Всеобщего народного конгресса. Вот почему в этом видится близость джамахирийской модели власти обществу, о котором писал Кропоткин, обществу, которое «будет состоять из множества союзов, объединенных между собою для всех целей, требующих объединения, – из промышленных федераций для всякого рода производства...; и из потребительских общин... Возникнут также федерации общин между собою и потребительских общин с производительными союзами. И наконец, возникнут еще более широкие союзы, покрывающие всю страну...». Вот почему разумнее говорить о близости Каддафи к федерализму, а не к централизму. Однако прежде чем делать такой вывод, попробуем найти корень разногласий между федералистами и централистами.
Обе рассмотренные выше точки зрения в общем–то по–разному трактуют один и тот же вопрос. Несмотря на то, что коммунисты говорят о централизации государства, а анархисты о федерализме нации, обе точки зрения подчеркивают, что местное самоуправление не должно противоречить государственному (по коммунистам) или национальному (с точки зрения анархизма) законодательству. Таким образом, корнем в их споре является вопрос закона.
Каддафи своеобразным образом решает проблему, стоящую между этими двумя истинами. Он предлагает свое понимание закона. Ливийский лидер говорит, что «неправомерно и недемократично поручать выработку Закона общества комитету или парламенту. Столь же неправомерно и недемократично допустить, чтобы Закон общества изменялся отдельными лицами, комитетами или парламентами». Действительно, любая конституция, любой свод законов, если он придуман одним человеком или даже группой людей, будет не просто навязыванием своего мнения другим людям, а диктатурой и подавлением большинства населения. Именно на это обращал внимание Бакунин, говоря о подмене государственного законодательства национальным, которое будет отвечать интересам нации. Каддафи просто развивает эту анархическую идею, когда говорит о том, что «подлинным законом общества является либо обычай, либо религия». Оставим на время в стороне религию, которая, кстати, является основным источником законодательства в джамахирийском обществе, и обратимся к обычаю как к единственному верному законодательству. Действительно, единый для всей нации обычай, будучи единственным законом, снимает вопрос противоречия местного законодательства национальному. А если закон один для всей нации, то отпадает и само разногласие между централизмом и федерализмом. Просто необходимость централизации исчезнет. Причем под обычаем понимаются не «придуманные» общественные ценности, а веками формировавшиеся менталитет и культура той или иной нации.
Единственное, о чем не стоит забывать, – это о добровольной принадлежности провинций к нации и их готовности соблюдать этот обычай, иначе опять будет иметь место принуждение, что на практике мы наблюдаем повсеместно и по сей день. Не стала исключением и руководимая Каддафи ливийская джамахирия.
Подытоживая выше сказанное, напомним, что в истории становления и развития ливийской общественной мысли в XX в. так и не нашлось места ни коммунистическим, ни анархическим идеям, как и не были созданы ни партии, ни даже кружки, придерживающиеся этих взглядов. Каддафи, задумав создать собственную политическую модель страны, отличную от капиталистической и коммунистической, не мог не изучить того, что было до него. В западных странах он досконально проработал и решительно отверг те модели государственного устройства, которые называются сейчас европейской, а на американском континенте – североамериканской демократией, восточные азиатские модели, к которым он также обращался тоже не вызвали у него большого интереса. И наконец, в 1970–х годах, когда он разочаровался в насеровской модели построения арабского социализма, Каддафи решил изучить еще один пласт мировой культуры, с которым почти не был знаком, – наследие русских радикал–революционеров. Он обратился к трудам Ленина (через них, кстати, ознакомился с идеями Маркса и Энгельса), а затем изучил работы Бакунина и Кропоткина, которые и произвели на Каддафи неизгладимое впечатление. По существу, в произведениях русских радикал–революционеров он нашел то, что искал, и то, что, по его мнению, могло быть применимо к ливийской действительности. Некоторые из этих идей, указанных выше (решение проблемы демократии, отрицание государства, отрицание эксплуатации человека человеком и др.), он развил в своей «Зеленой книге», другие истолковал по–своему. Это и дает основание сделать вывод об определенном влиянии идей русских радикал–революционеров на формирование мировоззрения Каддафи,
Говоря о том, что Каддафи кооптировал многие концепции русских мыслителей в свою «теорию», было бы неверным не указать на определенные различия в их идеях и воззрениях ливийского лидера. Дело в том, что, несмотря на огромное количество мыслей, схожих по своему характеру с идеями русских радикал–революционеров, мы не можем назвать Каддафи ни коммунистом, ни анархистом, потому что, соглашаясь с этими мыслителями в одном, он расходится с ними в другом. Поэтому, на наш взгляд, нельзя говорить о полном повторении Каддафи ленинских идей или идей русских анархистов, так как есть ряд пунктов, по которым ливийский лидер расходится вышеупомянутыми теоретиками и высказывает свою точку зрения.
Рассматривая выше общие черты «Зеленой книги» Каддафи и труда Ленина «Государство и революция», мы уже столкнулись с тем, что в обеих работах ставятся одни и те же проблемы. Различия же между ними в том, что решения этих проблем предлагаются зачастую совершенно разные, порой противоположные друг к другу. Более того, во многом Каддафи просто не согласен с Лениным и выдвигает идеи, противоречащие коммунистической теории.
И Ленин, и Каддафи сходятся в том, что после победы революции и уничтожения государственной машины власть нужно передать народу. Однако Ленин считает, что, в первую очередь, в стране должна быть установлена «революционная и преходящая форма государства» –диктатура пролетариата для того, чтобы сломить окончательное сопротивление капиталистов. Каддафи с этим категорически не согласен, так как, по его мнению, любая диктатура губительна для страны, будь то диктатура партии, класса или клана. Ливийский лидер убежден, что если один класс находится у власти, то он «подчиняет себе общество, в котором господствует». Развивая эту мысль, он утверждает, что «во всех случаях народ не является ни классом, ни партией, ни племенем, ни кланом, которые представляют собой лишь часть народа, составляя меньшинство», то есть опять налицо диктатура меньшинства. Несмотря на то, что Ленин настаивает на численном превосходстве пролетариата над другими классами, вряд ли можно с этим согласиться. Возникает сомнение и во «временности» этой диктатуры, так как она предполагает наличие оппозиции. Эту коммунистическую идею, к слову сказать, жестко критиковал еще Бакунин, говоря о том, что «между революционною диктатурою и государственностью вся разница состоит только во внешней обстановке. В сущности же они представляют собой одно и тоже управление большинства меньшинством… Поэтому они одинаково реакционны, имея как та, так и другая результатом непосредственным и непременным упрочнение политических и экономических привилегий управляющего меньшинства и политического и экономического рабства народных масс». Известно, что на практике временная революционная диктатура сменилась властью коммунистической партии, и хотя эта власть уже не называлась диктатурой, Каддафи дает ей именно такое определение, говоря о том, что «партия – это современная диктатура, это современное диктаторское орудие правления, поскольку партия – это власть части над целым».
Вместо такой диктатуры ливийский лидер предлагает систему народных комитетов, во многом близкую анархическому принципу федерации.
И Ленин, и Каддафи выступают против парламентаризма, считая его орудием эксплуатации народа, однако замену парламентам они предлагают разную. Ленин считает, что «выход из парламентаризма, конечно, не в уничтожении представительских учреждений и выборности... Представительские учреждения остаются, но парламентаризма, как особой системы, как разделения труда законодательного и исполнительного, как привилегированного положения для депутатов», существовать не должно. Более того он убежден, что «без представительских учреждений мы не можем себе представить демократии». Эти учреждения Ленин называет коммунами и считает, что «коммуна должна быть не парламентским учреждением, а работающим, в одно и тоже время законодательствующим и исполняющим законы», полностью принимая точку зрения Маркса по этому вопросу. Каддафи же придерживается гораздо более радикальных взглядов и не приемлет ленинской позиции. Он выдвигает лозунг «Никакого представительства от имени народа!» и считает, что «власть должна полностью принадлежать народу». Ливийский лидер отрицает и выборы, считая, что при выборах «наблюдается отказ от власти в пользу избранного лица, которое возносится над избравшими его людьми». И здесь опять было бы уместно рассмотреть мнение Бакунина на этот счет. Говоря оподобного рода представительстве, предлагаемом коммунистами, он пишет: «На этой фикции мнимого народного представительства и на действительном факте управления народных масс незначительною горстью привилегированных избранных или даже не избранных толпами народа, согнанных для выборов и никогда не знающими, зачем и кого они выбирают; на этом мнимом и отвлеченном выражении общенародной мысли и воли, о которых живой и настоящий народ не имеет даже малейшего представления, основываются одинаковым образом и теория государственности, и теория так называемой революционной диктатуры».
Итак, отрицая парламентаризм, Каддафи кардинальным образом расходится с Лениным во взглядах на представительские учреждения, причем в своей справедливой критике представительства позиция ливийского лидера снова очень близка к точке зрения Бакунина.
Таким образом, можно сделать вывод, что по ряду вопросов Каддафи сильно расходится с Лениным. Прежде всего, это вопросы диктатуры пролетариата, диктатуры одной партии (впрочем ливийский лидер отрицает партийную систему в принципе, независимо от количества партий называя ее диктатурой), вопрос представительства. Примечательно также, что, выявляя различия с коммунистической теорией, мы снова обнаружили явные сходства с анархизмом.
Несмотря на многочисленные сходства «Третьей мировой теории» Каддафи с идеями русских анархистов и фактически одинаковую критическую позицию по отношению к некоторым коммунистическим принципам, между ними имеются и некоторые различия.
Каддафи, подобно анархистам, отрицает любую власть, считая, что вся власть должна принадлежать народу. Но пути передачи власти народу он предлагает несколько отличные от предложений анархистов, хотя и здесь можно обнаружить некоторые сходства.
Если сопоставить взгляды Кропоткина и Каддафи на этот вопрос, то можно увидеть, что они оба по–разному трактуют федеративный принцип организации общества. Кропоткин выдвигает идею анархического коммунизма, когда все общество состоит из свободных союзов, которые взаимодействуют друг с другом посредством свободных соглашений, установленных «непосредственно, помимо всякого вмешательства центрального правительства, без законов, изданных для различных обществ»10. Выдвигается идея свободного союза общин между собою, организация общества снизу вверх: от семьи к нации. Каддафи также предлагает организацию общества на федеративной основе: «весь народ делится на множество небольших групп, называемых первичными народными собраниями… Каждое народное собрание избирает народный комитет, состоящий из нескольких членов... Всеобщее народное собрание избирает народный комитет, называемый Высшим народным комитетом, который составляют все секретари отраслевых высших народных комитетов». Надо также отметить, что помимо системы народных комитетов Каддафи предлагает институт народных конгрессов снизу доверху: от первичных на местах до Всеобщего народного конгресса в центре.
Из сказанного выше видно, что, несмотря на внешнее сходство, в идеях Кропоткина и Каддафи есть существенное отличие: ливийский лидер предлагает объединение всего народа в некие организации, в которых так или иначе сохраняется выборная система, что сам ливийский лидер считает несправедливым. Более того, абсолютно непонятна необходимость существования Высшего народного комитета и отраслевых высших народных комитетов, если они не меняют решения местных народных комитетов. Непонятно, зачем нужна эта мнимая централизация? Согласно «Третьей теории», их задачей «является контроль за исполнением решений первичных народных собраний». Но не совсем ясна необходимость такого контроля: если сам народ принял решение что–то сделать, то зачем контролировать, сделает он это или нет, тем более, что любой контроль так или иначе нарушает свободу. Каддафи, правда, говорит, отрицая представительство, что народ таким образом контролирует сам себя, но и здесь с ним можно не согласиться, ведь секретари всеобщих народных комитетов все–таки являются представителями народа, своеобразным меньшинством, контролирующим общество. У Кропоткина же нет ни слова о таком «контроле» над народом.
Таким образом, налицо разница между «Третьей теорией» Каддафи и анархическим коммунизмом Кропоткина. Эта разница в том, что Кропоткин не предлагает разделения народа на какие бы то ни было организации и создания неких структур, которые контролировали бы их деятельность, как это делает Каддафи, а говорит о союзе общин. И в этом «теория» Каддафи скорее ближе к ленинской идее власти советов, чем к анархическим принципам реальной власти народа.
Мы уже затрагивали эту проблему выше, однако попытаемся теперь рассмотреть ее более внимательно. Каддафи согласен с анархистами в том, что любой закон, придуманный отдельными представителями народа, несправедлив и олицетворяет собой диктатуру меньшинства. Он пишет, что «закон диктаторских орудий подменил собой естественный закон. Закон, созданный человеком, заменил естественный закон, критерии сместились». Считая это неверным, Каддафи приходит к тому, что «единственно правильным законом любого общества являются обычаи и религия или и то, и другое вместе». Ливийский лидер по–своему доказывает это. «Религия, – пишет он, – усваивает и включает в себя обычай. Большинство материальных мер наказания в религии откладывается до Судного дня, а большая часть предписаний излагается в виде проповедей, наставлений и ответов на вопросы. Это наиболее соответствующий человеческому достоинству закон. Религия предусматривает немедленное наказание только в крайних случаях, когда это необходимо для защиты общества». Каддафи объединяет понятия религии и обычая в одно целое, тогда как анархисты разграничивают их.
В первую очередь, хотелось бы рассмотреть понимание анархистами сущности любой религии. Бакунин на примере христианства раскрывает «истинную сущность всякой религиозной системы, представляющей собой обеднение, порабощение и уничтожение человечества в пользу божественности. Раз Бог – все, действительный мир и человек – ничто. Раз Бог – господин, человек – раб. Неспособный сам по себе найти справедливость, истину и вечную жизнь, он может достигнуть их лишь при помощи божественного откровения. Но кто провозглашает откровение, тот называет также проповедников откровения, мессий, пророков, священников и законодателей, вдохновленных самим Богом. А все они, раз признанные представителями божества на земле, в качестве святых учителей человечества, избранных самим Богом, чтобы направить человечество на путь спасения, должны пользоваться абсолютной властью... Рабы Бога, люди, должны быть рабами и Церкви, и Государства, поскольку оно освящено церковью». Бакунин говорит о власти Церкви и о связи ее с государством. Он развивает эту мысль, утверждая, что «все церкви, христианские и нехристианские, наряду со своей духовной пропагандой, вероятно, чтобы ускорить и укрепить ее успех, никогда не пренебрегали тем, чтобы сорганизоваться в крупные компании для экономической эксплуатации масс и их труда под покровительством и с прямого и специального благословения какого–нибудь божества; что все государства, которые при своем происхождении, как известно, были со всеми своими политическими и юридическими учреждениями и своими господствующими и привилегированными классами не чем иным, как светскими отделениями этих различных церквей, имели также своим главным предметом лишь ту же самую эксплуатацию на пользу светского меньшинства, косвенно узаконенного церковью». То есть Бакунин еще в XIX в. ставил под сомнение справедливость постулатов религии в качестве закона общества. Причем в данном случае нас уже в большей мере интересуют не взгляды на религию, не личные убеждения Бакунина или Каддафи (хотя известно, что первый приводит доказательства того, что Бога не существует, в труде «Философские рассуждения о божественном призраке, о действительном мире и о человеке», тогда как ливийский лидер во всех своих работах исходит из принципов ислама), а их отношение к посредникам между Богом и людьми – ко всевозможным религиозным учреждениям. Каддафи почему–то не говорит ни слова об эксплуатации масс церковью. Критикуя государство, он как бы не замечает этого, казалось бы, абсолютно явного диктата меньшинства. Ответ на вопрос, почему ливийский лидер обходит эту проблему, не так уж сложно найти, и дело тут не только в мусульманской правоверности Каддафи. Создавая «Зеленую книгу», он прекрасно представлял себе, что, критикуя религию, он едва ли найдет себе поддержку в воспитанных на