Фашизм
Любовь фашиста к войне также имеет экзистенциальный характер, коренится в глубинном онтологическом поиске, принципиально не удовлетворенном универсалистскими клише гуманизма. Мелер пишет: "За защитой национальных территорий на заднем плане ощущается присутствие более глубинной потребности -- ностальгии по иной, более напряженной, более цельной форме жизни." В войне за внешними ее целями, приоритетами, за чувством национального долга фашист проглядывает то парадигматическое, классическое для его стиля сочетание Юности и Смерти, то "бытие-без-укрытия-в -максимально-рискованном-риске", в котором открывается для него живая и конкретная метафизика. Юнгер говорит о "пламенном воздухе, который необходим душе, чтобы не задохнуться. Этот воздух заставляет постоянно умирать, день и ночь, в полном одиночестве. В тот час, когда молодость чувствует, что душа начинает расправлять крылья, необходимо, чтобы взгляд ее обратился прочь от этих мансард, прочь от лавок и булочных, чтобы она почувствовала, что там далеко внизу, на границе неизвестного, на ничейной территории, кто-то не спит, охраняя знамя, и на самом далеком посту есть часовой."
Мелер подчеркивает, что "здесь речь не идет о максимах высококультурного одиночки, имеющих смысл только для него самого и нескольких единомышленников. Конечно, всего нескольким авторам удалось выразить это столь же совершенным образом -- нечто похожее можно, действительно встретить у Монтерлана, Дрье Ля Рошеля, Рене Кэнтона или у Д'Аннунцио, хотя и в более высокопарном стиле. Но все эти писатели лишь формулируют то, что многие молодые люди инстинктивно переживают в реальности. И не случайно во время войны в Испании, когда европейский фашизм, как мы его понимаем, достиг своей эмоциональной вершины, родился боевой клич "Viva la muerte!" -- "Да здравствует смерть!"" Важно напомнить и ситуацию, в которой впервые появился этот клич. Он впервые прозвучал из уст создателя Иностранного испанского легиона генерала Хосе Миллана Астрая. На одной из манифестаций, когда возбужденные поклонники генерала Астрая кричали "Viva Millan Astray!" ("Да здравствует Миллан Астрай!"), генерал возразил: "Что это значит? Никакого "да здравствует Миллан Астрай!" Крикнем лучше вместе -- "Viva la muerte! Abajo inteligencia!" ("Да здравствует смерть! Долой интеллигенцию!") И теперь красные пусть только появятся!"
"Abajo intelligenсia!" -- "Долой интеллигенцию!" -- это не просто случайное дополнение к кличу смерти, это -- точное определение абсолютного врага фашизма, по ту сторону национальных и социальных битв. "Интеллигенция" -- русское слово, означающее человека, резко отошедшего от традиционных нормативов своего сословия и отчаянно с головой погрузившегося в универсализм гуманистических клише, в синкретический суррогат "просвещенной" культуры. Интеллигенция -- это тот тип, риск в существовании которого минимален, выбор переведен на план сентиментальной абстракции, а росток действия в зародыше удушен питоном сомнения. Интеллигенция -- это хаос, претендующий на то, что он уже и есть форма, это унылый декаданс, пытающийся выдать себя за умудренность, это патриот, подделывающий документы на освобождение от мобилизации на защиту отечества и "гражданин мира", о "мире" узнающий из второсортных романов. Одним словом, интеллигенция для фашиста -- символ "отчужденного, неаутентичного существования", воплощение и концентрация вербального, болтливого "идеализма".
Интеллигенция -- это основной носитель гуманизма, и поэтому именно против нее в первую очередь направлено восстание фашистского стиля, апеллирующего к крайностям, к пределам, к эксцессам, к смерти, чтобы раз и навсегда покончить с "духом дряхлости", заразившим цивилизацию после Просвещения.
Фашистский стиль в России
В заключение анализа концепций Армина Мелера нам представляется любопытным попытаться спроецировать на историю русской политической мысли и русской культуры критерии, по котором немецкий исследователь причисляет тех или иных личностей к носителям фашистского стиля. сразу же надо заметить, что наиболее очевидными кандидатами в представителя русского фашистского стиля будут отнюдь не представители исторического явления, известного как "русский фашизм", т.е. харбинская и американская политические организации, возглавлявшиеся соответственно Родзаевским и Вонсяцким. Эти "русские фашисты", несмотря на их внешнюю приверженность фашистской идеологии были намного дальше от сущности фашистского стиля, нежели многие другие деятели, которые часто сами и не подозревали о возможности отнести их в этот лагерь.
Если взять наиболее удаленный от нас период времени, то предтечей "фашистского стиля" в России следует, безусловно, назвать Петра Чаадаева, этого уникального мыслителя, с классификацией которого у историков русской философии всегда возникает столько проблем. Действительно, Чаадаев явно не вписывается в ряды правых, славянофилов, патриотов, так как его принципиально не удовлетворяет хаотическое, неоформленное состояние русской мысли и русской культуры и даже шире -- русской истории. Чаадаев уже в зародыше разглядел то страшное явление полной интеллектуальной безответственности, которое позднее оформится в русскую интеллигенцию, и заклеймил худосочную неспособность славянофилов придать национальному чувству ясную, кристальную форму, перевести пластическую материю в произведение искусства. Но с другой стороны, Чаадаев не принадлежит и к прогрессистскому крылу, к "западникам". Его учителем был Жозеф де Мэстр, отец европейской контрреволюционной и антипрогрессистской мысли, однозначный враг Просвещения. Все эти парадоксы прекрасно объясняется в типологии Армина Мелера, рассматривающего фашистский стиль как самостоятельное, органическое явление, ставшее массовым в Европе 1919-1945 годов, но потенциально существовавшее и раньше в лице его провозвестников к числу которых Мелер причисляет известного дэнди Брэммеля, Ницше, Барреса (кстати, почитателя де Мэстра), Сореля, Абеля Боннара и т.д. Как и для всякого фашиста для Чаадаева характерна любовь к форме, социальный нонконформизм, неприязнь к природной инерции и культурной недоделанности, а также к безосновательным и надуманным гуманистическим идолам.
В начале 20-го века в России появляется целая череда носителей русского фашистского стиля. В первую очередь, это "безумный барон" Унгерн-Штернберг, диктатор Монголии, сочетавший в себе все черты классического фашиста. (Неслучайно его фигура вызвала восхищение у европейских фашистов -- ему посвящали книги, статьи и исследования Юлиус Эвола и Краутенхоф, Ольер Мордрель и Жан Мабир и т.д.) Унгерн-Штернберг был "жесток, как может быть только аскет" (по свидетельству его сослуживцев). Он ненавидел интеллигенцию и гуманизм лютой ненавистью. Повсюду, казалось, он ищет лишь подвига и смерти, но при этом мысль его была погружена в тонкие мистические проблемы -- поиск в Тибете подземной страны Аггарта, где пребывает, согласно монгольским легендам сам Король Мира, размышления о упадке Запада и его материалистической цивилизации и идея о необходимости крестового похода традиционного Востока против антитрадиционного Запада и т.д. Унгерна отличала и еще одна чисто фашистская черта -- Абсолютная Верность. То, что Императора, которому он присягал больше не существует, что белое дело в Сибири полностью проиграло, что никакого смысла продолжать сопротивление больше нет -- все это вообще не играло для "безумного барона" никакой роли, так как его судьбой был жест, знак, символ, уводящие к иной реальности, нежели жалкие границы заведомо проигранной войны.
В культуре же почти параллельно Унгерну Россия знала другого носителя "фашистского стиля" -- поэта Николая Гумелева. Холодность, внутреннее одиночество, предельное совершенство пластической формы, предельная, экстремальная связь поступков и фраз, действий, формул и жестов, подчеркнутый эстетический и экзистенциальный вкус к героизму -- все это делает из Гумилева классическую фигуру для анализа Мелера , быть может во многих аспектах еще более законченно фашистскую, нежели Готтфрид Бенн. Гумелев постоянно акцентирует "юность и смерть" (к примеру, в стихотворении "Скрипач"), "темный ужас зачинателя игры", т.е. то глубинное архаическое чувство, которое движет фашистом в его рискованном деянии, "утверждающем миры". Подчас у Гумилева даже возникают итальянско-фашистские, римские образы (стихотворение "Ромул и Рем"), где обнажается та же классическая пара -- "созидание и смерть". Сама гибель Гумилева -- эта ясное и жесткое исполнение фашистского завета Ницше -- "Умирай вовремя!"
В "революционном" лагере также были носители фашистского стиля. Фашистом, безусловно, был эсэр Савинков. Его знаменитая фраза: "не бремя долга, но радость игры. Я не говорю: я должен. Я говорю: я так хочу. Почему? Не все ли равно. Я так хочу. Пью вино цельное. Ибо мой предел -- алый меч." Показательно, что он очутившись в эмиграции политически был некоторое время увлечен фашистскими идеями в первую очередь из-за очевидного сходства темперамента и внутреннего экзистенциального типа.
Среди деятелей "пролетарского" искусства к представителям "фашистского стиля" ближе всего стоят Филонов и Маяковский, оба сторонники футуризма, холодного стиля, оба -- дэнди в жизни, погруженные в поиск экзистенциальных, предельных опытов. Образы Филонова по-фашистски внегуманны, это знаки холодных объектных реальностей, схваченных прямо, без опосредующей и сглаживающей цензуры гуманистической культуры. В некоторых работах ("Пир Королей", к примеру) Филонов прямо апеллирует к той "новой иерархии", о которой говорит Юнгер. Вообще, полотна Филонова ближе всего стоят к немецкому экспрессионизму из русских авангардистов. В отношении "фашизма" Маяковского следует быть гораздо осторожнее, так как для настоящего представителя "фашистского стиля" он слишком ангажирован в богему и слишком криклив.
Это лишь несколько примеров, которые, на наш взгляд показывают насколько точна типология, разработанная Армином Мелером и насколько она применима для рассмотрения культурно -политических реальностей, на первый взгляд, предельно далеких от того, что ассоциируется обычно с термином "фашизм".
ПСИХИКА ФАШИСТСКИХ "ВОЖДЕЙ" ПРОБЛЕМЫ МЕТОДОЛОГИИ
Современная наука, как известно, "не располагает достаточно полными и
точными представлениями о нормальных механизмах психической деятельности,
по-этому неясны и механизмы ее нарушений" (106, с. 187).
Методология научного поиска в психиатрии вплоть до последнего времени
сводилась к описанию и классификации поведенческих актов, эмоциональных,
галлюциногенных и речевых проявлений тех особенностей и свойств психики,
природа, сущность и механизм развития которых остаются пока почти совершенно
неизвестными.
Описательный метод господствует в психиатрии и сегодня. Поэтому в
анализе психики фашистских "вождей" можно использовать лишь те методы
диагностики. которые созданы психиатрией путем описательной классификации
патологических состоянии. Хотя, надо заметить, уже накоплен определенный
научный материал, позволяющий более или менее уверенно судить о причинах тех
или иных психических заболеваний (наследственность, интоксикация, травма,
стресс).
Из всего этого отнюдь не следует, что использование одного лишь
описательного метода означает не более как блуждание в потемках. Современная
классификация психических заболеваний, при всех ее недостатках,
обусловленных применением в ней преимущественно формально-логических
методов, содержит все же некоторое количество ориентиров, позволяющих более
или менее уверенно ориентироваться в дебрях психопатологических состоянии.
Психиатрия делит заболевания человеческой психики на три основные
группы:
1. Психозы (шизофрения, маниакально-депрессивные состояния и т. д.).
2. Так называемые пограничные, или нервно-психические расстройства
(неврозы, психопатия и т. д.).
3. Умственная отсталость.
На наш взгляд, в этой классификации недостаточно последовательно
проведена связь между общими, фундаментальными особенностями структуры и
динамики психического процесса и определенными группами психических
заболеваний. В современной психологии психический процесс все более
явственно представляется, как процесс взаимодействия исходных, базисных
психических сфер (сенсорной, змоциональный, сферы представлений, понятийной)
друг с другом, со сложными их производными и последних - также друг с
другом,. Причем психический процесс разворачивается одновременно на двух
уровнях - подсознательном и сознательном. В психический процесс включаются
все психические сферы, именно новому расстройство любой из них вызывает сбои
в процессе их взаимодействия. Соответственно этому можно подразделить
расстройства психики на следующие группы:
1. Расстройство эмоциональной сферы, что выражается в чрезмерной силе
эмоциональных реакций, или, напротив, в их чрезмерной слабости.
В психиатрии данная группа объединяется под названием так называемых
пограничных, или нервно-психических заболеваний.
2. Вторая группа объединяет расстройства сферы представлений (так
называемых "вторичных образов"), что приводит к галлюцинациям.
3. Третья группа объединяет интеллектуальные расстройства, то есть,
расстройства понятийной сферы психики. В принятой современной психиатрии
классификации эти заболевания отнесены к категории психозов.
Разумеется, предложенная нами классификация носит также предельно
обобщенный характер, поскольку акцентирована прежде всего на "внутренних"
патологических отклонениях каждой отельной психической сферы, в то время как
патология психического процесса проявляет себя именно и только как результат
неадекватного взаимодействия исходных психических сфер, как результат
динамики психического процесса.
В психике фашистского "вождя" центральное, господствующее положение
занимает непреодолимое, всепоглощающее чувственное побуждение - стремление к
наибольшему объему власти над людьми, желание захватить се во что бы то ни
стало, под любым предлогом и любой ценой. Это бесспорно патологический
эмоциональных сдвиг, означающий расстройство эмоциональной сферы. Это
расстройство связано прежде всего с раздутостью, неуемностью желания власти.
Жажда абсолютной власти, которую невозможно утолишь немедленно и, видимо,
никогда нельзя утолить полностью, расшатывает психику фашистского "вождя" и
приводит в конечном счете не только к эмоциональным, но и другим
расстройствам.
Стремление к власти как самоцели должно квалифицироваться, как
патология, конкретнее - как расстройство прежде всего эмоциональной,
психической сферы, выражающееся в чрезмерном возбуждении одной определенной
эмоции - влечение к власти. Это отклонение явно психопатического характера.
В этой связи необходимо выделить те симптомы различных форм психопатии,
которые наиболее явственно прослеживаются в психике фашистских "вождей":
большая психическая возбудимость (астеничные психопаты), мнительность и
подозрительность (психастенические психопаты), несдержанность, склонность к
агрессивным действиям (возбудимые психопаты), одержимость так называемой
сверхценной идеей, которая находится в центре устремлений психопата,
игнорирующего, как правило, все, что не соотносится с ней (паранойяльные
психопаты), аффектация, театральность поведения (истерические психопаты).
Нетрудно заметить, что эта градация форм психопатии, принятая в
современной психиатрии, отражает в конечном счете возрастание силы
расстройства эмоциональной сферы, которое, чем оно сильнее, тем более явно
дезорганизует работу понятийной сферы.
То есть психопатия - это прежде всего сдвиги в эмоциональной сфере
психики, неизбежно ведущие к более или менее сильно выраженным расстройствам
обмена эмоциями между психопатом и окружающими его людьми: психопат настроен
в основном на "потребление" чужих положительных эмоций в обмен на свои
отрицательные "или псевдоположительные.
Для психопатов характерны также следующие особенности: *
нетерпимость к чужому мнению, чувство непреодолимого раздражения против
несогласных с точкой зрения психопата;
подсознательное стремление к конфликтам, в которых психопат сбрасывает
накапливающееся в нем эмоциональное напряжение. Психопат - мастер
выдумывания конфликтов: если для конфликта нет реального повода, то психопат
его выдумывает и логически "обосновывает";
типична для психопатов неспособность к дружбе, поскольку дружба - это
органически свойственная нормальному человеку потребность в "кооперации"
своих чувств и мыслей с чувствами и мыслями близких людей. Почти полная
неспособность к дружбе у психопатов объясняется их неспособностью
проникаться чувствами и мыслями других людей; принимать в них участие,
сопереживать. Психопат настроен на потребление чужих положительных эмоций,
то есть знаков внимания, участий, согласия, восхищения и т. п. Здоровый
человек ведет себя так только тогда, когда болен, или в беде и нуждается
поэтому в большем, чем обычно, внимании, участии.
Резкие нарушения в эмоциональной сфере психики не могут не оказывать
определенного дезорганизующего воздействия на понятийную сферу. В целом это
воздействие выражается в подчиненности сознания господствующей в психике
эмоции, в подгонке, нанизывании мыслей па непреодолимое чувственное
влечение. Понятийный уровень в психике психопата занят преимущественно тем,
что объясняет, оправдывает, обосновывает какое-то неуемное эмоциональное
влечение. Теория В. Парето, согласно которой поведение человека определяется
прежде всего инстинктами, чувствами, а понятия, идеи выполняют функцию
объяснения, оправдания или маскировки (39, с. 39), для данных случаев
совершенно верна.
В психике фашистских "вождей" наблюдаются отклонения и в понятийном
уровне, проявляющиеся в симптомах психических состояний, обозначаемых
психиатрией, как паранойя.
Паранойя характеризуется стойким, порой систематизированным бредом,
который может отличаться сложностью, последовательностью, наукообразностью
содержания, то есть определенным внешним правдоподобием. Но каково бы ни
было содержание высказываний больного, во всех случаях в основе их лежит
какая-то изуродованная эмоция, которую в общем смысле можно охарактеризовать
как гипертрофированную жажду самоутверждения в том или ином качестве. В
рассматриваемом нами случае (фашистский "вождь") это означает стремление к
власти над определенной группой людей, над партией, над государством или
даже над всем миром.
Большинство паранояльных состояний связаны с преувеличенной в ту или
иную сторону самооценкой больным каких-то его качеств и, соответственно
этому, каких-то внешних но отношению к нему обстоятельств. Как завышенность,
так и заниженность самооценки - это, скорее всего, следствие каких-то
глубоких эмоциональных сдвигов, напор влечений на сознание, которое не
выдерживает натиска и, поддаваясь давлению эмоций, начинает конструировать
угодные им, но неадекватные реальной действительности выводы.
Таким образом, явно прослеживается связь паранойяльного бреда с
эмоциональной сферой, связь, выражающаяся, например, в непреодолимом
стремлении больного навязать окружающим свои убеждения, в болезненности
эмоциональной реакции на несогласие с ним, на контрдоводы. Все доводы и
факты, противоречащие бреду, игнорируются, или отметаются больным, все
несогласные с ним люди воспринимаются им как враждебно настроенные, или как
враги.
Отметим еще раз, что имеют место случаи, когда параноики проповедуют
довольно систематизированные взгляды, обладают некоторыми, порой,
незаурядными способностями к социальной адаптации, в определенной
социально-политической ситуации способны действовать активно,
[целеустремленно, особенно если речь идет о борьбе за власть.
Если попытаться, с учетом всего вышеизложенного, проанализировать
психику конкретных фашистских "вождей" - Гитлера, Сталина и Мао Цзедуна, то,
на наш взгляд, правильнее всего было бы заключить, что эти люди были
психически больны в самом прямом и недвусмысленном значении этих слов,
причем патологические отклонения в их психике представляли собой
своеобразный конгломерат, квинтэссенцию, настоящий "букет" из целого ряда
психических расстройств.
Если воспользоваться принятой в психиатрии терминологией и
классификацией психических заболеваний, то Гитлер, Сталин и Мао (а также
аналогичные им политические деятели - Муссолини, Пол Пот, Энвер Ходжа и т.
д.) должны быть квалифицированы скорее всего как паранойяльно-истеричные
психопаты с шизоидно-психопатическим раздвоением личности и садистскими
наклонностями.
Современные движения национал-фашизма
По
материалам
сайта