Юридические аспекты политической борьбы в Англии начала XVII века
Четвертым выступал правовед Э. Кок. Он подтвердил обоснованность аргументов, приведенных предыдущими ораторами в доказательство неправомерности содержания под стражей лиц, которые арестовываются по распоряжению короля или Тайного Совета без указания причин ареста. В заключении своей речи Э. Кок, отметив, что Палата Общин единодушно приняла Манифест, касающийся гарантий личной свободы подданного, призвал Палату Лордов принять подобную же декларацию, которая гарантирует в последующем лордам и всем подданным пользование их «несомненными и фундаментальными Свободами»99.
15 апреля 1628 г. члены Суда Королевской Скамьи, вынесшие 27 ноября предшествовавшего года решение об отказе в освобождении пяти рыцарей из тюремного заключения, выступили с заявлением о том, что «все они согласны, что Великая Хартия Англии и шесть последующих статутов, упомянутых Общинами, до сих пор остаются в силе»100, и что своим решением по делу пяти рыцарей они не нарушили этих законов, поскольку это решение является простым решением, а не решением, порождающим прецедент101. Этим своим заявлением судьи фактически признавались в том, что они не нашли в праве Англии достаточно определенных оснований для освобождения лиц, арестованных по распоряжению Короля или Тайного Совета и без указания причин ареста.
На конференции обеих палат парламента, состоявшейся 17 апреля, выступил Генеральный Атторней Р. Хит (R. Heath, 15751649), весьма авторитетный в Англии того времени правовед. Признав, что Великая Хартия Вольностей остается до сих пор в силе и распространяется скорее на короля, чем на подданных, и что шесть последующих статутов, подтвердивших ее положения, также сохраняют свою силу, он сказал далее, что слова Великой Хартии носят общий характер, «они в целом не удерживают Короля от ареста подданного», если он осуществлен nisi per legale Judicium Parium Suorum, vel per Legem Terrae (не иначе, как по законному приговору его пэров или по законам страны)»102. Что же касается последующих статутов, то они, как заявил он, лишь подтвердили положения Великой Хартии, но не дали правового основания для решения рассматриваемого вопроса103. В доказательство того, что король Англии обладает правомочием арестовывать подданного без указания причины ареста, Генеральный Атторней Хиз привел восемь прецедентов.
Прошедшая во время конференции дискуссия по прецедентам, касающимся данного случая, не привела Палату Общин, с одной стороны, и Палату Лордов, с другой, к единой точке зрения104. Декларация нижней палаты парламента о незаконности ареста английских подданных по распоряжению короля или Тайного Совета и без указания его причин не получила поддержки в верхней палате.
Палата Лордов противопоставила декларации Палаты Общин свою декларацию. В первых трех пунктах этого документа лорды призывали Его Величество Карла I подтвердить юридическую силу Великой Хартии Вольностей и последующих шести статутов, создающих основу «должного процесса» в Англии и объявить, что «каждый свободный подданный этого Королевства обладает фундаментальным правом собственности на свое имущество и фундаментальной свободой своей личности»105. Четвертый пункт говорил о незаконности принудительных займов. В пятом пункте содержалось особо примечательное заявление: «А что касается Королевской Прерогативы Его Величества, присущей Его Суверенности и вверенной Ему Богом ad communem totius Populi Salutem et non ad Destructionem (для общего блага всего Народа и не для разрушения), Его Величеству следовало бы принять решение не использовать эту Прерогативу или освободить себя от использования её во вред верных Ему людей, их права собственности на имущества и свободы их личностей; а в случае, если для защиты Королевской персоны Его Величества, общей безопасности Его Народа или мирного управления Его Королевством Его Величеству надобно будет, найдя справедливую причину в государственных интересах, подвергнуть тюремному заключению или задержать какую-либо человеческую персону, то Его Величеству следовало бы милостиво объявить, что Он в удобное время выразит или выразил бы причину заключения его в тюрьму или задержания, или общую, или специальную; и по выраженной таким образом причине дозволит ему немедленно предстать перед судом в соответствии с общим правосудием Королевства»106. Палата Общин отвергла эту декларацию лордов.
Все участники рассматриваемого спора по поводу королевской прерогативы — то есть сам король, члены Суда Королевской Скамьи, Палата Лордов и Палата Общин — сходились в признании того, что Великая Хартия Вольностей и другие статуты, подтверждающие её положения, сохраняют свою юридическую силу. Но в чем же тогда заключались разногласия между ними? Как показывают факты, король, его судьи и лорды, с одной стороны, и члены Палаты Общин, с другой, расходились в понимании юридических терминов, и прежде всего таких глобальных категорий, как «общее право (common law)» и «право страны (lex terrae)». «Вопрос состоит не в том, должны законы быть в силе или нет, но в значении их, — говорил в своем выступлении в парламентских дебатах член Палаты Общин П. Болл (P. Ball). — Что такое lex terae? Мы все согласны в том, что это, но согласны ли таким же образом лорды и судьи?»107.
Все участники рассматриваемого спора были согласны в том, что королевская власть должна обладать правомочием подвергать аресту лиц, совершающих такие деяния, которые представляют угрозу государственным интересам, что у короля должны быть правомочия, вытекающие из так называемого «права государства». Однако они расходились между собой в понимании критериев, позволяющих назвать то или иное деяние угрожающим государственным интересам.
Факты свидетельствуют, что и сам король не знал этих критериев и поэтому не имел четкого представления о том, в каких случаях он мог действовать, основываясь на «праве государства». Осенью 1627 г. Карл I обратился за консультацией по данному вопросу к Дж. Уайтлоку, занимавшему в то время должность члена Суда Королевской Скамьи. Уайтлок ответил королю следующее: «Слова per legem, обнаруживающиеся в Magna Carta, должны пониматься не только в значении общего права, применяемого в Вестминстерском холле, но и в значении всех других законов, которыми мы пользуемся под защитой права Его Величества и которые законно применяются судами в пределах этого Королевства. И именно этими законами охватывается Consuetudines Regni Angliae и особенно выдающаяся и справедливая прерогатива108 Его Величества. Однако, что касается права государства (Law of State), мы не знаем ни того, что под ним подразумевается, ни границ его действия; оно составляет предмет, находящийся за пределами нашего знания»109.
Таким образом, спор в английском парламенте, возникший в начале 1628 г. по поводу ареста по специальному королевскому распоряжению и без указания причин пяти рыцарей, отказавшихся платить деньги в королевскую казну по принудительному займу, выявил неопределенность норм общего права и статутов Англии, касающихся личных и имущественных прав английских подданных.
Осознав данный факт, члены обеих палат английского парламента предприняли попытки устранить указанную неопределенность. Но пошли при этом прямо противоположными путями.
Палата Лордов решила подвести под королевскую прерогативу, базирующуюся на общем праве и статутах Англии, дополнительное основание в виде божественного права. Ординарная прерогатива Его Величества была объявлена в декларации лордов «вверенной ему Богом», то есть божественной прерогативой. Одновременно эта прерогатива короля называлась здесь «присущей Его Суверенности» — иначе говоря, она объявлялась вытекающей из того же источника, из которого проистекала абсолютная прерогатива.
Члены Палаты Общин отвергли предложения лордов. Они увидели в них опасную тенденцию к смешению ординарной прерогативы короля с его абсолютной и божественной прерогативами. По их мнению, если ординарная королевская прерогатива будет поставлена на фундамент божественного права (jure divino), она не будет связана позитивными законами, никакой человеческий закон не сможет её отнять у короля110. Введение же в сферу общего и статутного права Англии таких юридически не определенных понятий, как «суверенность» или «суверенная власть» ослабит его фундамент и разрушит все здание права111.
Более приемлемым для Палаты Общин оказался другой путь устранения обнаружившейся неопределенности норм общего права и статутов — принятие специального закона, в котором бы подтверждались и разъяснялись статьи Великой Хартии Вольностей и шести статутов, принятых во времена правлений Эдуарда I и Эдуарда III. Карл I обещал в начале апреля не препятствовать парламентариям на этом пути112. Он подтвердил это своё обещание и после того, как Палата Общин отвергла декларацию Палаты Лордов. В своем послании, направленном в нижнюю палату парламента по окончании там дебатов по этой декларации, Его Величество заявил, что он намеревается поддерживать личные свободы и имущественные права своих подданных, что он будет управлять « в соответствии с Законами и Статутами этого Королевства», что парламентариям «следует считать слова Его Величества такой же большой гарантией, какой является любой Закон и какой бы то ни было Статут», что парламентарии будут пользоваться всеми своими свободами в такой же точно манере, в какой пользовались их предки во времена любых самых лучших его предшественников. В заключении же своего послания, король сообщил, что «для обеспечения этого Палата Общин могла бы (если она об этом думает) провести Билль или предпринять что-либо иное»113.
В ответ на это послание Палата Общин приняла 3 мая специальное обращение к королю, которое двумя днями позднее было зачитано Его Величеству спикером Дж. Финчем (J. Finch). В этом обращении говорилось о том, что нижняя палата парламента полностью доверяет словам и обещанию Его Величества. Однако, заявляли парламентарии королю, поскольку министрами часто совершаются незаконные действия, то нет более лучшего средства «вдохновить угнетенные души ваших преданных субъектов на бодрую поддержку114 Вашего Величества», чем принять закон об их правах и свободах. Палата Общин напоминала королю о его обещаниях насчет этого закона и заверяла его в том, что парламентарии не имеют намерения вторгнуться в сферу его суверенитета и прерогативы и не желают искажать или реинтерпретировать действующее английское право. Все то, чего они добиваются, сводится лишь к объяснению значения lex terrae (права страны) в сочетании с «некоторыми умеренными положениями для приведения в действие и исполнения» правовых норм115.
В своем ответе на это обращение Палаты Общин Карл I дал понять парламентариям, что он не видит необходимости в принятии закона, поясняющего действующее законодательство, но готов подтвердить Великую Хартию Вольностей и шесть статутов Эдуарда I Эдуарда III в законодательной форме, но без каких-либо пересказов, дополнений или объяснений.
Палата Общин оказалась в трудном положении. Соглашаясь на принятия закона о личных и имущественных правах и свободах английских подданных, король имел в виду, что этот закон будет лишь подтверждать статьи Великой Хартии Вольностей и других статутов. Но вместе с тем он призывал парламентариев рассматривать его устное обещание соблюдать их в качестве столь же надежной гарантией, какой является любой писаный закон. По словам английского исследователя Дж. Гая, «король, настояв на том, что его устного обещания достаточно, поставил общины в опасное неблагоприятное положение. Подтекст здесь заключался в том, что каждый добивающийся реформы законодательства не доверял ему», королю116.
Добавим к этому, что Палата Лордов, если и была согласна на какие-либо дополнения к закону, то исключительно на такие, которые усиливали бы королевскую власть.
В этих условиях члены Палаты Общин вынуждены были отказаться от плана принятия закона, закрепляющего права и свободы английских подданных, и стали искать иной способ выражения своих устремлений. В результате 6 мая 1628 г. Палата Общин приняла решение воплотить свои требования в форму петиции о праве117.
Порядок принятия статутов посредством подачи королю парламентом петиции о праве и последующего ответа на нее Его Величества действовал в Англии до середины XV в.118 Генрих VII отменил его, отдав предпочтение процедуре принятия статутов путем разработки парламентом их проектов — так называемых биллей, получавших после их утверждения королем силу закона. Принимая решение о составлении петиции, парламентарии хорошо сознавали, что таким способом они не смогут создать закона, закрепляющего права и свободы английских подданных.
В связи с этим весьма примечательным является тот факт, что всего за десять дней до принятия данного решения, а именно: во время обсуждения предложений Палаты Лордов, облеченных в форму петиции о праве, Палата Общин выразила отрицательное отношение к использованию такого рода документов для обеспечения прав и свобод подданных. Среди её членов возобладало мнение о том, что форма петиции о праве не гарантирует юридической силы облеченным в неё нормам119. На парламентской конференции 8 мая 1628 г. ситуация была уже другой. Теперь Палата Общин призывала лордов поддержать составленный ею проект петиции о праве120.
Между тем в исторической литературе все представляется, как правило, таким образом, что Палата Общин с самого начала решила выразить свои требования в форме петиции о праве. Об этом пишет, в частности, Д. Юм. По его словам, общины «не претендовали на какие-либо новые права или привилегии; они лишь стремились защитить те, которые были унаследованы ими от предков, и закон свой решили назвать ПЕТИЦИЕЙ О ПРАВЕ»121.
Палата Лордов уже 8 мая и без особых уговоров согласилась поддержать предложенную Палатой Общин Петицию о праве. Для выработки проекта петиции, устраивающего обе палаты парламента, был образован специальный комитет из членов Палаты Общин и Палаты Лордов в количестве 10 человек. 10 мая этот комитет завершил свою работу и представил проект петиции парламентариям для обсуждения.
Процесс обсуждения Петиции о праве в английском парламенте длился около трех недель. Временами он принимал весьма бурные формы. Лорды предприняли попытку добавить в текст Петиции статью, подтверждающую абсолютную прерогативу королевской власти — «суверенную власть» короля. Члены Палаты Общин дружно и решительно выступили против включения этой статьи в содержание Петиции.
Эта новая дискуссия между парламентскими группировками по вопросу соотношения абсолютной и ординарной прерогатив королевской власти обнажила чрезвычайную хрупкость традиционной юридической конструкции государственного строя Англии. Оказалось, что вся эта конструкция покоится на очень тонком балансе различных элементов, равновесии разных сил.
Выступая против включения статьи о суверенной власти короля в Петицию о праве, члены Палаты Общин совсем не отрицали необходимости для короля иметь, помимо ординарной, также абсолютную прерогативу. Правовед Дж. Селден говорил в своем выступлении в Палате Общин 22 мая 1628 г.: «Что касается того, что мы объявили устами нашего спикера в этом Парламенте, то мы далеки от намерения посягать на королевскую прерогативу; мы только говорим о королевской прерогативе в своем лице и мы обязаны сказать так»122.
В самой по себе абсолютной прерогативе королевской власти члены Палаты Общин не усматривали какой-либо опасности для традиционной юридической конструкции государственного строя Англии. Опасным они сочли совмещение этой прерогативы с ординарной королевской прерогативой. Р. Мэйсон (R. Mason) следующим образом объяснил, почему такое совмещение недопустимо. По его словам, «король обладает ординарной прерогативой, и посредством её он не может назначать налоги или заключать в тюрьму; то есть он не может назначать налоги по своей воле или использовать их так, как он желает; однако он имеет экстраординарную и трансцендентную «суверенную власть» для защиты и счастья своего народа, а для такой цели он может назначать налоги, или размещать солдат, как он желает»123. Иначе говоря, совмещение абсолютной прерогативы королевской власти с её ординарной прерогативой разрушало всю юридическую конструкцию английского государственного строя. Данная конструкция могла сохраняться только при наличии достаточно определенных границ между сферами действия различных прерогатив.
Р. Мэйсон говорил также: «Посредством нашей Петиции мы желаем только того, чтобы наши особые права и свободы были подтверждены для нас; и поэтому, нам не приличествует вообще упоминать в ней о «суверенной власти, совсем не касающейся предмета Петиции»124. Подобные аргументы приводили и другие парламентарии. Именно эти аргументы убедили лордов в нежелательности включения в Петицию статьи о «суверенной власти» короля. 26 мая Палаты Лордов согласилась принять Петицию без этой статьи.
2 июня 1628 г. Петиция о праве, одобренная обеими палатами английского парламента, была зачитана Карлу I. Его Величество ответил следующей резолюцией: «Король желает, чтобы Право осуществлялось в соответствии с Законами и Обычаями Королевства. И чтобы Статуты исполнялись должным образом, дабы Его Подданные не имели причины жаловаться на какие-либо обиды или притеснения, противоречащие их справедливым Правам и Вольностям, сохранять которые он считает себя по совести так же обязанным, как сохранять свою Прерогативу»125.
Эта резолюция ни формой своей, ни содержанием не соответствовало исторически сложившимся правилам утверждения королевской властью актов парламента126. Король избрал её потому, что сама Петиция о праве, не подходила ни под одну из разновидностей актов, характерных для практики английского парламента того времени. Содержание журналов Палаты Лордов и Палаты Общин показывает, что различные петиции рассматривались почти на каждом из заседаний этих палат, но это были петиции частного характера — прошения, исходившие от какого-либо частного лица. Палаты высказывались в их поддержку и представляли королю или в Тайный совет. Но рассматриваемая Петиция о праве была произведением самого парламента, то есть имела публичный характер.
Парламентарии не удовлетворились ответом короля на их Петицию и попросили Его Величество поставить другую резолюцию, выражаемую формулой «soit Droit fait come est desire»127. 7 июня 1628 г. Карл I прибыл на конференцию обеих палат парламента и отдал приказ парламентскому клерку заменить прежнюю резолюцию новой, после чего заявил парламентариям: «Это, я уверен, является полным, однако не более того, что Я гарантировал вам в Моем Первом Ответе; так как значение того заключалось в том, чтобы подтвердить все ваши Вольности; зная из ваших собственных торжественных заявлений, что вы не подразумеваете и не затрагиваете Моей Прерогативы, Я заверяю вас, что Мой Принцип состоит в том, что Народные Свободы усиливают Королевскую Прерогативу, и что Королевская Прерогатива должна защищать Народные Свободы»128.
Утверждение королем Петиции о праве посредством резолюции «soit droit fait comme est desire» означало, что этот документ получил статус частного парламентского акта129 (публичные парламентские акты утверждались резолюцией «Le Roi le veult»130). Иначе и не могло быть — Петиция не содержала новых правовых норм, а лишь подтверждала старые уже действующие131. Отсюда следует, что указанная Петиция не стала в 1628 г. законом. В пользу этого свидетельствует и само время утверждения этого документа королем — середина парламентской сессии. Законодательные акты, по правилу, которому неукоснительно следовали тогда в Англии, утверждались Его Величеством в конце сессии парламента132.
Статус закона рассматриваемая Петиция о праве получила лишь тринадцать лет спустя — 7 августа 1641 г. В принятом в этот день «Акте, объявляющем незаконными и недействительными недавние судебные постановления относительно корабельных денег и бесполезными все записи и протоколы, относящиеся к ним» говорилось: «…Далее объявляется и узаконяется на основании указанной ранее власти, что Петиция о праве должна с настоящего времени соответственно выполняться и твердо неуклонно соблюдаться и поддерживаться»133. (Курсив наш. — В.Т.).
В исторической литературе существуют различные оценки Петиции о праве 1628 г. Ряд исследователей придает ей такое значение, которое имеет Великая Хартия Вольностей134. Так, Д. Юм писал в свое время: «Можно без преувеличения утверждать, что согласие короля на петицию о праве произвело в системе правления перемены, почти равносильные революции, и что ограничение в столь многих пунктах монаршей прерогативы создавало дополнительные гарантии для прав и свобод подданных»135.
По мнению других историков, Петиция о праве 1628 г. сыграла весьма скромную роль в политическом развитии Англии XVII в.136 Последняя точка зрения является в настоящее время господствующей в трудах по истории Англии первых десятилетий XVII в. «Петиция о Праве составляет одну из вех в конституционном развитии Англии. Однако непосредственно она имела малое значение»137, — отмечает Б. Ковард.
На наш взгляд, оценка принятия Петиции о праве 1628 г. как события, имевшего революционное значение, весьма сомнительна, она не соответствует реальному положению дел. Однако вряд ли правильным будет и слишком преуменьшать политическую и правовую роль данного документа в английской истории XVII в. Не получив в 1628 г. статуса закона, Петиция о праве тем не менее сыграла определенную роль в правовом развитии Англии. Она стала знаменем борьбы против произвола государственной власти — фактором, формирующим правосознание английского общества.
Но в условиях 1628 г. значительно большее значение для политической эволюции английского общества имела не сама по себе Петиция о праве, а те дискуссии в парламенте Англии, которые предшествовали ей принятию. В ходе этих дискуссий отчетливо обнаружились такие слабости юридической конструкции английского государственного строя, которые могли в дальнейшем вести лишь к обострению политических конфликтов между королевской властью и парламентариями. Стало очевидным, что важнейший из несущих элементов указанной конструкции — ординарная прерогатива королевской власти, основанная на общем праве и статутах Англии, стала превращаться из средства поддержания равновесия между королем и парламентом, сохранения компромисса между общественными группировками, стоявшими за этими государственными институтами, в инструмент усиления королевской власти за счет полномочий парламента.
Политические конфликты, возникавшие в английском обществе между королем и его подданными после принятия Петиции о праве, лишь подтверждали указанную тенденцию. Среди этих конфликтов особо следует отметить спор между королем и парламентариями по поводу потонного и пофунтового сбора, разгоревшийся в середине 1628 г., а также судебный процесс над Дж. Гемпденом в 1637 г.
Назначение потонного и пофунтового сбора находилось так же, как и назначение налогов, в компетенции английского парламента. Однако, по сложившейся практике, парламентарии еще в XVI в. неизменно давали каждому из монархов свое согласие на этот сбор в первые годы его правления и на весь срок его пребывания на престоле138. Не промедлили парламентарии со своим согласием на потонный и пофунтовый сбор и после вступления на королевский трон Якова I. Однако, Карлу I право на такой сбор не было предоставлено ни в первый, ни во второй, ни в третий год правления. Невзирая на отсутствие согласия парламента, Карл I продолжал взимать данный сбор. После неоднократных протестов со стороны парламентариев Его Величество решился разъяснить им со всей откровенностью свою позицию. Я придаю потонному и пофунтовому сбору, заявил король парламентариям, значение дара моего народа. И мое намерение состоит в том, чтобы рассматривать его «не как право, но как de bene esse (благодеяние), показывая вам необходимость, а не право, посредством чего я взимаю его до тех пор, пока вы его мне не предоставите, уверяя себя в соответствии с вашими общими заявлениями в том, что вам нужно время, но не желания, чтобы дать его мне»139.
Парламентарии так и не предоставили Карлу I права на взимание потонного и пофунтового сбора. 10/20 марта 1628/1629 г. Его Величество распустил парламент140 и вплоть до 1640 г. правил, не созывая парламентов. Однако продолжал взимать указанный сбор. На чем основывалась эта мера короля?
В вышеприведенном заявлении Карла I парламентариям явственно виден один мотив взимания им потонного и пофунтового сбора без согласия на то парламента — государственная необходимость. Но вместе с тем в словах, в которых он выражал уверенность в том, что парламентарии все же предоставят ему право на этот сбор, подразумевалось и другое — парламентарии не имеют правомочия отказать ему в предоставлении данного права, потому что всем его предшественникам на королевском престоле оно предоставлялось.
С другой стороны, и в сознании населения Англии за столетия, в течение которых этот сбор неизменно платился в королевскую казну, его плата стала традицией. Поэтому король мог взимать его и не имея на это согласия парламента.
Таким образом, не только фактор государственной необходимости, но и прецедент становился опорой королевской власти в её попытках придать своей ординарной прерогативе более самостоятельный характер, сделать осуществление её независимым от парламента.
Парламентские дискуссии, проходившие в апреле-мае 1628 г., показали, что именно в прецедентах нашлась юридическая опора практике арестов английских подданных по специальному распоряжению королевской власти и без указания причин.
Подчинив суды общего права своим интересам, король мог формировать какие угодно прецеденты и тем самым все больше выводить действие своей ординарной прерогативы из-под контроля парламента. Между тем добиться подчинения себе этих судов королю было нетрудно, поскольку назначение судей в них производилось исключительно по его усмотрению.
Многочисленные судебные процессы, прошедшие в Англии в 30-е гг. XVII в. над теми, кто отказывался платить в королевскую казну «корабельные деньги», продемонстрировали, что суды общего права при рассмотрении конфликтов королевской власти с подданными становились, как правило, на сторону первой. Особенно громким среди них стал процесс 1637 г. над Дж. Гемпденом.
Взимание «корабельных денег», или налога на постройку и снабжение кораблей, король мог осуществлять только с согласия парламента. Однако в 1634 г. по городам Англии, местечкам и графствам были разосланы скрепленные большой королевской печатью приказы об уплате этого налога. Не имея согласия парламента на этот сбор, король заручился поддержкой судей. Предложив им вопрос «вправе ли он устанавливать этот налог, если это необходимо для обороны государства, и не является ли он единственным судьей подобной необходимости?», Карл I получил устраивающий его ответ, что «в случае необходимости он вправе вводить этот налог, и именно он является единственным судьей подобной необходимости»141. В связи с этим против лиц, отказавшихся уплачивать в казну «корабельные деньги» было начато судебное преследование.
Процесс над одним из таких отказников — Дж. Гемпденом проходил в Суде Казначейства в течение двенадцати дней. Тексты выступлений самого Гемпдена и его защитников широко распространялись в английском обществе. Ссылкам судей на требования необходимости Гемпден противопоставил ссылки на предписания законов. В результате из двенадцати судей, слушавших дело, пятеро вынесли решение в пользу Дж. Гемпдена, однако семеро судей выступило в поддержку короны. Соображения государственной необходимости одержали верх над нормами законов.
Справедливости ради следует отметить, что у короля действительно имелись серьезные доводы в пользу взимания этого налога по соображениям государственной необходимости. В то время действительно требовалось безотлагательно снарядить определенное количество кораблей для защиты заморской торговли Англии от пиратов и английского рыбного промысла от посягательств Голландии. И документы свидетельствуют, что все собранные в казну «корабельные деньги» были использованы по назначению.
Однако многих подданных Английского королевства настораживал не сам по себе факт взимания «корабельного налога» королем без согласия на то парламента, а тот способ, которым этой королевской акции была придана юридическая форма. Было очевидно, что посредством судов общего права и с помощью ссылок на государственную необходимость король в состоянии практически любым своим действиям придать юридически обоснованный характер и таким образом создать прецеденты, придающие его ординарной прерогативе столь же самостоятельный характер, каковой имела его абсолютная прерогатива.
Исторический опыт свидетельствует, что прецеденты, вносившие те или иные изменения в юридическую конструкцию государственного строя, создавались в Англии достаточно легко. Так, в 1584 г. королева Елизавета приостановила сессию парламента на 40 дней (с 21 декабря до 4 февраля) и это стало прецедентом142. С тех пор королевская власть имела правомочие не