Xreferat.com » Рефераты по праву » Современные теории о государстве

Современные теории о государстве

над другим (одной части населения над другой)».

Помимо социально-классовых и собственно внутри научных причин, побуждавших Маркса и Энгельса заниматься вопросом о будущем государства и права, имелся еще один момент — идеологический, требовавший пристального внимания к данно­му вопросу. Существенным компонентом идейно-политической жизни 40—90-х гг. XIX в. являлись всевозможные проекты устройства власти в свободном от эксплуататорских порядков мире, выдвинутые теоретика ми утопического социализма, анар­хизма и т. п. По этим проектам общественное мнение судило о намерениях коммунистов; в немалой степени через них опреде­лялось отношение к коммунистическому движению. Такое по­ложение вещей придавало Марксу и Энгельсу дополнительный импульс обрисовать вероятное состояние публичной власти в условиях предвозвещенной ими коммунистической формации.

Маркс и Энгельс показали, что публичная власть есть функ­ция управления обществом. Она реализует сознательно осущес­твляемое централизованное согласование индивидуальных по­ведений и придает всей этой бесконечной массе действий ориентацию, целесообразную для данной социальной системы. Специфические орудия и способы публичного властвования меняются от эпохи к эпохе, будучи детерминированы различны­ми комплексами господствующих производственных отноше­ний, разными типами социокультуры и т. д. Непреходящей ос­тается потребность любого общества в публичной власти. Свое понимание судеб власти при коммунизме Маркс и Энгельс развивают, отправляясь от этих позиций.

В «Манифесте Коммунистической партия» указывается: «Когда в ходе развития исчезнут классовые различия и все производ­ство сосредоточится в руках ассоциации индивидов, тогда пуб­личная власть потеряет свой политический характер». [13] Трудно выразительнее и однозначнее изложить мысль о «продолже­нии» публичной власти в том обществе, где будут преодолены «классовые различия и все производство сосредоточится в руках ассоциации индивидов». Маркс и Энгельс не ограничива­ются здесь формулированием только этой мысли. Они предска­зывают неизбежность изменения характера публичной власти в будущем обществе (утраты ею черт политической власти), Описываются также условия и время, при которых закономерно произойдет окончательное сбрасывание с публичной власти ее политических покровов.

Перемены, которые предстоят публичной власти, Маркс пря­мо ставит в зависимость от развития коммунистической форма­ции в целом. В исторической эпохе, которую откроет акт ниспровержения классового господства буржуазии, Маркс раз­личает три периода; 1) переход от капитализма к первой ступени коммунистического общества — социализму; 2) первую (низшую) фазу коммунистического общества; 3) высшую фазу коммунизма. В политическом плане переход от капитализма к социализму специфичен тем, что государство данного периода должно быть орудием диктатуры пролетариата, его социальной власти и решать задачи, обусловливаемые продолжающейся классовой борьбой, сопротивлением свергнутых классов, искоренением частной собственности, строительством социалисти­ческого общества. [19]

Продолжая такой ход Марксовых мыслей, Энгельс формули­рует принципиальную позицию Маркса и свою по вопросу о происхождении и отмирании государства: «Итак, государство существует не извечно. Выли общества, которые обходились без него, которые понятия не имели о государстве и государственной власти. На определенной ступени экономического развития, которая необходимо была связана с расколок общества на классы, государство стало в силу этого раскола необходимостью. Мы приближаемся теперь быстрыми шагами к такой ступени развития производства, на которой существование этих классов не только перестало быть необходимостью, но становится пря­мой помехой производству. Классы исчезнут так же неизбежно, как неизбежно они в прошлом возникли. С исчезновением классов исчезнет неизбежно государство. Общество, которое по-новому организует производство на основе свободной и равной ассоциации производителей, отправит всю государственную машину туда, где ей будет тогда настоящее место: в музей древностей, рядом с прялкой и с бронзовым топором». [13] Сегодня эти выводы и прогнозы далеко не во всем и далеко не всем кажутся реалистичными.

Коммунизм, полагали Маркс и Энгельс, явит собой высокоор­ганизованный, гармоничный и планомерно развивающийся «союз свободных людей». Как никакой другой строй до него, он будет нуждаться в едином и научно обоснованном руководстве важ­нейшими аспектами общественной жизни. Орудием такого руко­водства, средством упорядочения и оптимизации данной соци­альной структуры выступит публичная власть, которая получит должное предметно-материальное и организационно-техничес­кое воплощение в системе соответствующих учреждений, свя­зей и процедур.

Правда, остается неясным, как конкретно удастся, по Марксу и Энгельсу, избежать пришествия «казарменного коммунизма», если пролетарии уничтожат мир частной собственности, если в ходе коммунистической революции те, кому в ней нечего терять, кроме своих цепей, насильственно ниспровергнут весь сущес­твующий общественный строй. Ведь создатели «научного соци­ализма» не предусмотрели конституирования в пост буржуазном обществе правового государства, отвергли принцип разде­ления властей; они ничего не говорили о необходимости сохра­нения политического и идеологического плюрализма, обещали в будущем преодоление «узкого горизонта буржуазного права» (а широкие горизонты какого-либо другого права не обозначили).

История — самый беспристрастный и мудрый Учитель — очень строго проэкзаменовала марксистское учение о государ­стве и праве на предмет его соответствия реальностям эпохи. По итогам этого нелицеприятного экзамена сегодня происходит существенная переоценка ценности и актуальности данного учения. Но как бы ни видоизменялись подходы к тем или иным взглядам Маркса и Энгельса на политику, государство, право, закон, как бы ни варьировались их оценки, одно остается несомненным: эти взгляды навсегда вошли в историю всемирной политико-юридической мысли, составляют ее солидный пласт. Они сыграли и играют значительную социальную роль. Без всестороннего постижения марксизма невозможно представить истинной картины политической и духовной жизни мира XIX и XX вв. [9]


1.3. Социологическая теория государства. Л. Гумплович


Основные труды Людвига Гумпловича (1838—1909) по вопросам государства: «Раса и государство. Исследование о законе фор­мирования государства», «Общее государственное право». Свое мировоззрение Гумплович называет реалистическим. В его рамках и с позиций социологии он рассматривает проблемы, связанные с происхождением, сущностью, организацией и ро­лью государства.

Борьба за существование является, по Гумпловичу, главным фактором социальной жизни. Государство полностью находится в сфере действия данного фактора. Эта борьба — вечный спутник человечества и главный стимулятор общественного развития. Практически она выливается в борьбу между различ­ными человеческими группами. Каждая из них стремится под­чинить себе другую группу и установить над ней господства Очевиден высший закон истории: «Сильнейшие побеждают слабейших, сильные немедленно объединяются, чтобы в единении превзойти третьего, тоже сильного, и так далее». Изобразив подобным образом высший закон истории, Гумплович утвер­ждает: «Если мы четко осознаем этот простой закон; то кажу­щаяся неразрешимой загадка политической истории будет раз­гадана нами». [17]

Истоки постоянной беспощадной борьбы человеческих групп между собой Гумплович объясняет неоднозначно. С одной сто­роны, он указывает в качестве ее причины расовые различия между ними (правда, раса для него не биологический, а прежде всего социокультурный феномен). С другой стороны, он усмат­ривает конечную причину социальных конфликтов в стремле­нии людей к удовлетворению своих материальных потребнос­тей. Этому стремлению Гумплович придает чуть ли не универ­сальное значение: «Всегда и всюду экономические мотивы являются причиной всякого социального движения, обусловли­вают все государственное и социальное развитие». [17] Однако первое объяснение со вторым остаются у него несвязанными.

В самую отдаленную эпоху, полагает Гумплович, конфликты, войны между отдельными родами за овладение тем или иным имуществом завершались уничтожением побежденной группы. Позднее людей из таких групп стали оставлять в живых и превращать в рабов, эксплуатировать. Победители (ими оказы­вались расы с более высокими интеллектуальными способностя­ми и лучшей воинской дисциплиной), чтобы упрочить свое господствующее положение и держать в повиновении повер­женных, должны были предпринимать ряд организационных и иных мер. Их результатом явилось возникновение государства.

Отныне к войнам между расами я государствами прибавилась еще борьба внутри самого государства. То, что некогда было борьбой антропологически различных орд, на стадии цивилиза­ции трансформируется в борьбу социальных групп, классов, сословий, политических партий. Сопоставление (если даже не отождествление) конфликтов первобытных орд с взаимоотно­шениями современных классов и политических партий никак нельзя признать научно корректным. Оно свидетельствует, по меньшей мере, о серьезном недостатке историзма в «реалисти­ческой» трактовке Гумпловичем важнейших социально-поли­тических явлений.

Посчитав, что государство формируется в результате подчи­нения одной человеческой группы (слабейших, побежденных) другой группе (сильнейших, победителей) в качестве средства удержания порядка господства — повиновения, Гумплович выступает категорически против того, чтобы характеризовать государство как орган умиротворения, примирения противоре­чивых интересов. Ему суждено быть органом принуждения, насилия. Согласно Гумпловичу, существование общества без государственного принуждения невозможно.

Поскольку всю деятельность любого государства обусловли­вает в первую очередь потребность охранять и укреплять отношения господства — подчинения, пронизывающие общес­твенное целое сверху донизу, постольку будет верно, полагает Гумплович, квалифицировать государство так: «Естественно выросшая организация господства, призванная поддерживать определенный правовой порядок». Активность государства не ограничивается, по Гумпловичу, одним лишь гарантированием определенного правопорядка. Он чрезвычайно преувеличивает роль государственности. Типично в этом плане следующее его высказывание: "То, чем человек обладает как своим высшим достоянием (кроме данной ему самой природой жизни): свободой и собственностью, семьей и личными правами — всем этим он обязан государству. Однако не только отдельный индивид полу­чает высшие ценности из рук государства. Вся совокупность людей, образующих государство, благодаря нему ведет достойное человеческое существование». [19] Приведенное высказывание — образчик откровенной апологии государства, которое желают выдать за благодетеля, заботливого опекуна индивида и общес­тва. Гумплович на австрийской почве продолжил традицию идейно-теоретического обоснования культа государственности.

Дух этого «государственничества» очень заметно отразился на интерпретации Гумпловичем общих вопросов права. Рас­сматриваемое с внешней стороны, утверждает он, право высту­пает «лишь воплощением предписаний государственной влас­ти». Изнутри оно наполнено нравственностью, которая служит ему неиссякаемым источником. В рождении права решающее слово также принадлежит государству. В догосударственном состоянии не было никакого права. Только будучи кристаллизованной, в государственных законах, нравственность становится правом. Последнее целиком обязано государству, как своим рождением, так и последующим существованием.

«Для государства,— пишет Гумплович, — право и правопоря­док, если на них смотреть с высоты история, суть лишь средства». Не более того. Их физически нет в качестве автоном­ных, отдельных от государства образований. Поэтому Гумпло­вич отрицает наличие «неотчуждаемых прав человека». С его точки зрения, они — иллюзия, плод самообожествления инди­вида, превознесение ценности жизни человека. Бытие государ­ства совершенно несовместимо с «неотчуждаемыми правами человека». Люди должны выбирать: или государство с харак­терной для него властностью, или анархия. Гумплович, однако, явно сузил диапазон политического выбора. Люди XIX и XX столетий имели возможность выбирать не между государствен­ностью и анархией, но между разными конкретными формами государства и типами властвования. Исторический опыт пока­зывает, что здесь не всегда удачными оказывались делавшиеся ими предпочтения.


1.4. Государствоведческие идеи Г. Спенсера


Герберт Спенсер (1820—1903) принадлежат к числу талан­тливых самоучек, которые не получили в свое время системати­ческого образования и тем не менее сумели приобрести обшир­ные познания в самых различных областях. Спенсер основа­тельно интересовался биологией, психологией, этнографией, историей. За несколько лет до выхода «Происхождения видов» Чарлза Дарвина он самостоятельно сформулировал «закон выживания наиболее приспособленных» в борьбе за существо­вание. В историю обществознания он вошел, как один из основа­телей социологии, которому довелось осуществить дальнейшее совершенствование социологической методологии на новом ма­териале и в новой традиции эмпиризма, столь сильной именно в Англии во второй половине XIX в.

В историю социальной науки прошлого века им вписаны несколько памятных страниц, и связано это с его мастерским истолковани­ем и применением древней метафоры, уподобляющей общество и государство живому организму. Это означало заметный раз­рыв с декартовской и бэконовской традицией рассмотрения общества и государства некими механизмами с причинно-следственными особенностями их организации и деятельности. Эта перемена стала настолько важным этапом в развитии методологии социальных и политических исследований, что влияние ее ощутимо во многих областях современной общей социологии, политологии и государствоведения.

Английский исследователь первым из социологов наиболее полно использовал аналогии и термины из области науки о живых существах (биологии), уподобляя и сопоставляя общес­тво с биологическим организмом, тщательно анализируя черты сходств и различий в принципах их построения (структуры) и развития (эволюции). Результатом такого уподобления и сопос­тавительного анализа стало обнаружение некоторых законо­мерностей и стадиальности органической жизни, — например, переход от простого к сложному (интеграция), от однородного к разнородному (дифференциация) — с последующим перенесе­нием обнаруженных закономерностей в истолкование стадий эволюции и функционирования различных обществ и госу­дарств.

Наблюдаемые в жизни общества процессы роста и усложне­ния их структуры и функций или связанности его отдельных частей (элементов), их дифференциации Спенсер представил как процесс постепенного объединения различных мелких групп в более крупные и сложные, которым он дал название «агрега­ты». Этим названием охватывались такие общественные группы и объединения, как племя, союз племен, города-государства, империи. Было принято во внимание также, что, раз возникнув, эти объединения (агрегаты) испытывают воздействие иных факторов перемен — социально-классовой дифференциации, специализации в виде разделения труда, образования органов политической власти (регулятивная система), а также возни­кновения земледелия; ремесел (система органов «питания»), возникновения специализированной «распределительной сис­темы» (торговли, транспорта и иных средств сообщения). [9]

Исходным положением для оценки общественных структур и остальных частей политических агрегатов у Спенсера стало положение о том, что общество существует для блага всех членов, а не члены его существуют для блага общества. Другими словами, благосостояние общественного агрегата не может счи­таться само по себе целью общественных стремлений без учета благосостояния составляющих его единиц. В этом смысле все усилия и притязания политического агрегата (политического. института, в частности) сами по себе мало что значат, если они не воплощают в себе притязания составляющих данный агрегат единиц. Эта характерная особенность позиции английского мыс­лителя дает основание для отнесения ее к разряду либеральных социально-политических установок.

Объясняя свой подход к рассмотрению структуры и деятель­ности социально-политических агрегатов. Спенсер говорил, что между политическим телом и живым телом не существует никаких других аналогий, кроме тех, которые являются необхо­димым следствием взаимной зависимости между частями, обна­руживаемой одинаково в том и другом. К сказанному следует добавить, что в те времена в европейском политическом словаре не было еще термина «политическое учреждение» и этот структурный элемент политической жизни именовался политическим телом (отсюда же ведет свое происхождение и слово «корпора­ция», употреблявшееся вначале для обозначения некоторых сословий, например горожан, купцов и др.). О достоинствах метода аналогий и его оправданности сам исследователь заме­тил, что «аппараты и функции человеческого тела доставляют нам наиболее знакомые иллюстрации аппаратов вообще». [9]

Обращаясь к истории возникновения государства и полити­ческих институтов, Спенсер утверждал, что первоначальная политическая дифференциация возникает из семейной дифференциации, — когда мужчины становятся властвующим классом по отношению к женщинам. Одновременно происходит диффе­ренциация и в классе мужчин (домашнее рабство), которая приводит к политической дифференциации по мере возраста­ния числа обращенных в рабством зависимых лиц в результате военных захватов и увода в плев. С образованием класса рабов-военнопленных я начинается «политическое разделение (диф­ференциация) между правящими структурами и структурами подвластными, которое продолжает идти через все более высо­кие формы социальной эволюции».

Военизированное общество достигает «полного кооперативно­го действия» (работа всей невоюющей части населения на нужды воюющей, сплочение всего агрегата с подчинением ему жизни, свободы и собственности составляющих его единиц). Это единение и сплочение невозможны без посредничества власти, без особой, иерархизированной системы централизации управ­ления, распространяемой на все сферы общественной деятель­ности. Статус иерархизированной подчиненности — самая при­мечательная черта военного правления: начиная от деспота и кончая рабом, все являются господами стоящих ниже и подчи­ненными тех, кто стоит выше в данной иерархии. При этом регламентация поведения в таком обществе и при таком прав­лении носит не только запрещающий характер, но также и поощряющий. Она не только сдерживает, но и поощряет, не только запрещает, но и предписывает определенное поведение.

Другим, противоположным строем организации и управления Спенсер считает промышленный (индустриальный) тип органи­зации общества. Для него характерны добровольная, а не принудительная кооперация, свобода ремесел и торговли, не­прикосновенность частной собственности и личной свободы, представительный характер политических институтов, децен­трализация власти и обеспечение способов согласований и удовлетворения различных социальных интересов. Всему зада­ет тон промышленная конкуренция («мирная борьба за сущес­твование»), происходящая в обстановке упразднения сословных барьеров, отказа от принципа наследования при замещении государственных должностей. Для правосознания и нравов промышленного общества характерна распространенность чувства личной свободы и инициативы, уважение к праву собственности и личной свободе других, меньшая мера подчиненности автори­тету властей, в том числе религиозным авторитетам, исчезнове­ние раболепия, слепого патриотизма и шовинизма и т. д.

В движении от военного к промышленному типу общества Спенсер видел закономерность общей социально-политической эволюции, что отчасти совпадало по времени с процессом исторического движения от сильно иерархизированного и воен­но-сплоченного феодального строя к обществу, основанному на товарном обмене, разделении труда и высоко ценимых личных Правах и свободах индивидов. Впоследствии, уже в XX столетии, эти построения и характеристики Спенсера были позаимствова­ны и вмонтированы в социальные концепции «индустриального общества» (Р. Арон и др.). Сам Спенсер усматривал контуры концепции «промышленного государства» в политической фило­софии О. Конта. Однако эта концепция оказалась у Конта не вполне завершенной и в целом неадекватной в силу того обстоятельства, что он был сильно «опутан идеями и чувствами, свойственными французской форме общества, что его схема организации промышленного государства предписывает его ус­тройство с деталями, характеризующими военный тип, и крайне не согласными с промышленным типом».

В последнем, третьем томе «Принципов социологии» (1898) Спенсер предложил своеобразный социологический прогноз относительно возможных результатов социалистических преоб­разований современного общества. Признавая тяготы и ущер­бность общественного бытия в условиях капиталистической конкуренции и отдавая должное привлекательности идеи всеоб­щего братства, Спенсер в то же время полагал, что социализм создает еще больше трудностей, чем в состоянии разрешить. Подчинение личных интересов общественным и общественная организация труда потребуют, утверждал он, расширения при­нудительной активности государства, роста бюрократии и ее обширных властных полномочий. Бюрократия затем консолиди­руется, закрепит свою власть и превратится в новую аристок­ратию, которую и вынуждены, будут содержать трудящиеся массы. Вместо отрицания или отмирания государства произой­дет сплочение правящей иерархии, живущей за счет эксплуа­тации трудящихся. Классы не исчезнут, а лишь обновятся. Социализм, если он появится, станет только государственным бюрократическим социализмом и никаким другим. [9]

В социально-политической историографии Спенсер причис­лен к основоположникам и предтечам теории единого индустри­ального общества, а также к течению социал-дарвинизма в социальной философии XIX—XX вв. В области методологии его идеи унаследовали школы структурно-функционального ана­лиза (Т. Парсонс) и культур антропологии.


1.5. Психологическая теория государства и права Л. И. Петражицкого


В начале века крупным научным событием не только в русской, но и европейской литературе стало опубликование «Теории права и государства в связи с теорией нравственности» Льва Иосифовича Петражицкого (1867—1931). В гносеологичес­ком и методологическом отношении он следовал началам позитивной философии, но при этом проявил большую самостоя­тельность и оригинальность в освещении правовых явлений и самой природы права.

Право определяется и исследуется Петражицким как явле­ние нашей индивидуальной психики. Социальный момент, в праве не игнорируется, но воспринимается под углом зрения психологически-правовых переживаний постольку, поскольку социальный элемент в этих переживаниях отражается. Петражицкий признает различия между правом и нравственностью, но главное различие между ними он видит и воспринимает как различие между чисто императивным характером нравствен­ных импульсов (и соответствующих им норм) и императивно-атрибутивным характером права. «Императивность» в данном случае предстает в толковании Петражицкого индивидуально-личностным сознанием долга, обязанности, в то время как «атрибутивность» — это сознание «своего права», выступаю­щее вовне как притязание. Для нравственности важен импера­тив и момент добровольности в исполнении обязанностей, тогда как для права основное сосредоточено в моменте атрибутивности, т. е. в непременном исполнении обязанности и в связанном с этим удовлетворением. Если в нравственном общении психика участников довольно мирно реагирует на неисполнение обязан­ностей, то в правовом общении неисполнение обязанностей (в том числе правовых требований, подтвержденных судебным решением) вызывает гнев, влечет оправданные требования принудительного исполнения.

Решающее значение атрибутивных элементов в праве и правовом общении в несколько тяжеловесной, но логически согласованной форме получило такое обоснование: «Сообразно атрибутивной природе правовых эмоций импульс в пользу исполнения правового долга имеет характер давления в пользу того, чтобы другой стороне, управомоченному, было доставлено то, что ему причитается; что же касается поведения обязанного, то оно имеет значение не само по себе, а как способ и средство достижения этого результата на стороне управомоченного».

Одним из важных выводов теории стало положение о том, что с точки зрения социальных целеполаганий и достижения твердого порядка роль права в общественной жизни важнее роли нравственности, поскольку пассивная этическая мотивация в этом плане явно уступает активной этической мотивации (созна­нию правомочности); в этом отношении «та и другая ветвь человеческой этики» исполняют не просто различные функции, они различны и а силе мотивации во влиянии на поведение. Правовой психике, сообразно ее природе, свойственно двусто­роннее мотивационное действие — «наряду с пассивною эти­ческою мотивациею (сознание долга) имеет место активная (сознание управомоченности), так что получается соответствен­но координированное индивидуальное и массовое поведение. При этом пассивно-правовая мотивация... оказывает более ре­шительное и неуклонное влияние на поведение».

На стороне правового актива («особенное и заслуживающее похвалы поведение») имеется не только поощрительно санкционирующая мотивация в пользу осуществления права, но также стремление «добиваться причитающегося». Последнее осущес­твляется вне зависимости от усмотрения и воли обязанных — оно сопровождается требованием, домогательством, тенденцией заставлять обязанных подчиняться с помощью разных средств, в том числе насильственных, и, кроме того — «тенденцией злостных, мстительных и вообще репрессивных реакций по адресу нарушителей». Все это оказывает добавочное мотивационное давление. «Вообще, указанные две тенденции, влияющие на поведение обеих сторон в пользу неуклонного осуществления требований права, придают упомянутой выше социальной коор­динации поведения особенно крепкий, правильный и прочный характер».

В итоге действия указанных законов-тенденций правовой психики и ее развития получается прочная скоординированная система вызываемого правом социального поведения, прочный и точно определенный порядок. Недаром в психике публики и юристов имеется прочная ассоциация двух идей — «права» и «порядка», так что вместо слова «право» весьма часто применяют выражение «правопорядок». Для такой ассоциации сущес­твует и «научно-причинное объяснение».

В своем воздействии на социальное поведение особо заметны­ми делаются такие специальные функции права, которые Петражицкий именует «распределительною» и «организационною». Так, в частности, дистрибутивная (распределительная) функ­ция в области народного (и международного) хозяйства может отличаться от функции распределения частей плодородной почвы, средств и орудий производства, предметов потребления, вообще хозяйственных благ между индивидами и группами. Основной тип и главный базис распределения хозяйственных благ, а вместе с тем и основной базис экономической и социаль­ной жизни вообще представляет явление собственности (в частно-хозяйственном укладе, в условиях «капиталистического» социального строя — индивидуальной собственности, в услови­ях первобытного или другого коллективистского строя — кол­лективной).

К числу несомненных заслуг создателя психологической теории права относят обычно решительное и безусловное осво­бождение теории права от узкого юридического догматизма. В этом вопросе Петражицкий создал своеобразное учение о мно­гообразии нормативных фактов и видов положительного права. Отказавшись от сложившихся вариантов догматического истол­кования источников права и стремясь охватить все известные факты из истории права и современного его состояния, Петражицкий насчитал целых 15 видов положительного права, неизвестных, по его оценке, современной науке или же не признаваемых ею.

Петражицкому принадлежит весьма точная и по-своему конструктивная критика юридической ментальности, в которой «власть» и «господство» имеют характер не научно содержа­тельных и фиксированных смысловых терминов, а скорее ха­рактер слов для всевозможного и необременительного употреб­ления в различных областях правосознания без ясно определен­ного смысла. Он писал в своей «Теории права и государства» (1907): «Современное государствоведение ... не знает, в какой сфере находятся и какую природу имеют те реальные феноме­ны, которые соответствуют его теоретическим построениям, и как с помощью научных методов можно достигнуть их реально­го, фактического (наблюдательного, опытного) познания; и, та­ким образом, вместо изучения фактов, получается фантасти­ческое конструирование несуществующих вещей и незнание действительно существующего».

Сегодня теория Петражицкого воспринимается как предпо­сылка таких новейших течений, как правовой реализм, а также соответствующие ответвления бихевиоризма и феноменологии.

Подобно Петражицкому, реалисты разделяли позитивистс­кую веру в применение научной методики и в этом смысле переориентировали практическое изучение права на более со­временный лад, снабдив исследователей новыми свидетельства­ми несовершенств или недостаточности формально-догматичес­кого анализа там, где речь идет об оценке реального действия правовых требований и предписаний или об эффективности и ценности права в реальной судебной практике и в обиходном правовом общении.

РАЗДЕЛ II. ТЕОРИИ ПРОИСХОЖДЕНИЯ ГОСУДАРСТВА ХХ ВЕКА

1.6. Фашистские идеи государства


В начале 20-х гг. текущего столетия в Германии, потерпевшей поражение в Первой мировой войне, обремененной множеством экономических и социальных трудностей, политических и иде­ологических конфликтов, возникло национал-социалистическое движение. Оно явилось своеобразным выражением того глубо­кого общественного кризиса, который охватил в ту пору одну из крупнейших стран Европы. Национал-социалистическое дви­жение выступило с собственной программой преодоления труд­ного кризиса и развернуло борьбу за переустройство Германии на принципах национал-социализма.

С 1933 по 1945 г. немецкие национал-социалисты стояли у власти, непосредственно внедряя в государственно-правовую практику, в науку о государстве и праве исповедуемые ими принципы Последние появились, конечно, не на пустом месте. Для них сложились известные социально-исторические предпо­сылки, уже имелся определенный идейный фундамент.

Неодинаковыми виделись экономическая стабильность, авто­ритетное и твердое политическое руководство, гарантии от общественных потрясений в разных группах германского об­щества. Однако у многих стремление к спокойствию, устойчи­вости и порядку трансформировалось в требование создать «сильное государство», избавленное от таких «пороков», как «демократизм», «парламентаризм», «плюрализм» и т. п.

«Мыслительный материал», пошедший на постройку национал-социалистической (немецко-фашистской) идеологии, во­брал в себя самые худшие (с точки зрения общечеловеческих ценностей) продукты в истории немецкой (впрочем, не одной только немецкой) духовной культуры. Никакие средства не были низкими, никакие приемы не были предосудительными для тех, кто добывал и компоновал такой материал. Опираясь на него, национал-социалисты развивали свои представления о политике, господстве, государстве и т. д.

Идейное ядро этих национал-социалистических представле­ний — проект тоталитарной политической власти. Основное его содержание составляют следующие утверждения. Тоталитар­ная политическая власть есть то единственное организационное устройство, которое одно интегрирует всю нацию в сплоченную целостность, наводит в ней порядок и полно представляет все ее интересы. Данная власть есть институциональная система, которая берет под свой абсолютной и непререкаемый идеологичес­кий, политический (а по возможности и экономический) кон­троль как все общество в целом, так и важнейшие сферы его жизнедеятельности.

В системе тоталитарной политической власти государству отводилось отнюдь не центральное, а куда более скромное место. По убеждению национал-социалистов государство должно быть лишь одним из элементов (но вовсе не главным) германской политической общности. Она имеет тройственное членение. Ее образуют: 1) «движение» (т. е. национал-социалистическая не­мецкая рабочая партия); 2) «государство» (собственно государ­ственный аппарат); 3) «народ» (т. е- немцы, сорганизованные в различные непартийные и негосударственные объединения). [28]

В структуре германской политической общности безоговорочно приоритетной ее частью идеологами фашизма признавалась их партия — Национал-социалистическая немецкая рабочая партия (немецкая аббревиатура — НСДАП). Они считали ее объединением, собравшим под свои знамена элиту, лучших людей нации, которые в силу свойственных им качеств одни имеют исключительное право руководить страной. Подобными качествами не обязательно являются родовитость или знат­ность, богатство или образованность. К избранным принадлежат те, кто обладает энергией, способностью лучше других понять и воплотить требования «национального духа», кто готов идти на все ради достижения такой цели.

Какие политико-идеологические установки определяли кон­кретные особенности положения национал-социалистической немецкой партии внутри германской политической общности? Во-первых, ориентация на устранение с социальной арены всех политических партий и общественных группировок, кроме са­мой фашистской партии и подчиненных ей организаций, т. е. установка на утверждение в Германии фашистской однопар­тийной политической системы. Во-вторых, курс на превращение фашистской партии в монопольного обладателя публично-влас­тных прерогатив и в институт, осуществляющий монопольное идеологическое господство. В-третьих, линия на установление безраздельного контроля фашистской партии над государством и лишение последнего роли самостоятельного политического фактора. [28]

Диктат нацистской партии над государством предлагалось обеспечить с помощью ряда средств. В особенности упор делался на «унификацию» партии и государства. Точнее говоря, на срастание нацистской партии с государством и на осуществле­ние этой партией полновластного руководства им. Конкретно под «унификацией» понималось проведение комплекса опреде­ленных практических мер. Укажем некоторые из них. Назначе­ние на все мало-мальски заметные государственные посты исключительно членов нацистской партии. Принадлежность к ней — первая и важнейшая привилегия при занятии государ­ственной должности. Сосредоточение на самом верху полити­ческой пирамиды государственной и центральной партийной власти в одних и тех же руках. Узаконение самим государством повсеместного партийного контроля над всеми государственны­ми органами, их кадрами и деятельностью. Передача государ­ственных функций органам нацистской партии. Слияние род­ственных, «однопрофильных» государственных и партийных формирований. Установление государственной платы (подобно жалованью чиновникам) партийным функционерам, которые занимаются собственно партийно-организованной и агитацион­но-разъяснительной работой.

Одновременно подчеркивалась также потребность и в сохра­нении немалого числа внешних, сугубо институциональных различий между партией и государством. Мнение об удержании названных различий базировалось на той посылке, что органи­зационное, формальное несовпадение партии и государства соответствует глубокой исторической традиции (отход от кото­рой принесет больше издержек, чем дивидендов) и является по прагматически-политическим мотивам целесообразным.

Фашистско-партийному государству, по мысли его конструк­торов, подлежало стать (и оно стало!) полной противополож­ностью демократически-правового государства, которое они отвергали как противное природе германской нации установле­ние. Что не устраивало их в этом типе государства? Отсутствие в нем режима личного господства и носителя принципов подлин­ной государственности. Вызывали неприязнь нормальное состояние общества в качестве предпосылки правового государства и легальность, якобы заменившая собой справедливость. Оттал­кивали парламентаризм и многопартийная система, плюрализм политических сил и их влияние на государство, равенство всех перед законом и судом. [28]

Идеалом же рисовалось государство, в котором покончено с демократией, преодолены индивидуализм и раздробленность буржуазного общества. Такое государство должно было сло­житься на расовой основе и структурироваться по сословиям, сотрудничающим во имя высших интересов нации. В нем нет места гражданам, там все — подданные, которые обязаны служить государству и исполнять его приказы. В этом государ­стве торжествует постулат: решения (веления) сверху вниз, ответственность снизу вверх.

Руководство таким государством должно было осуществлять­ся (либо уже осуществлялось) исключительно вождем (фюре­ром) — Гитлером. Постулат о необходимости именно такого политического руководства государством, движением, народом, или «фюрер-принцип», также входит в ядро фашистской иде­ологии.

На вершине всей иерархической пирамиды стоит одна фигура — фюрер, вождь. По фашистским понятиям, фюрер уника­лен, он лучший из лучших: он самый одаренный и доблестный из всех своих современников. В нем воплощаются судьбы народа. В его руках сходятся нити организации иерархического государства и единства жизни нации. Фюрер неприкасаем, стоит выше всякой критики. То, что он говорит, — всегда истинно, ему неведомы ошибки, заблуждения, и

Если Вам нужна помощь с академической работой (курсовая, контрольная, диплом, реферат и т.д.), обратитесь к нашим специалистам. Более 90000 специалистов готовы Вам помочь.
Бесплатные корректировки и доработки. Бесплатная оценка стоимости работы.

Поможем написать работу на аналогичную тему

Получить выполненную работу или консультацию специалиста по вашему учебному проекту
Нужна помощь в написании работы?
Мы - биржа профессиональных авторов (преподавателей и доцентов вузов). Пишем статьи РИНЦ, ВАК, Scopus. Помогаем в публикации. Правки вносим бесплатно.

Похожие рефераты: