Посттравматический стресс (ПТС)
Есть еще два аспекта на фазе гнева. Первые два относятся к агрессии как к таковой, а вторые два относятся к скрытым чувствам, которые с гневом связаны, но напрямую не проявляются.
Первое – тоскование и поиск. Эти симптомы относятся к фазе гнева. В некоторых классификациях выделяются в отдельную фазу.
Это можно описать как горящий пепел внутри, который тлеет, но в любой момент может взорваться. Нет огня как прямого гнева, а это такое тление (как торфяники горят). Человек, переживший травму вдруг обнаруживает себя идущим по улице и ищущим того, кого он потерял. Это относится не только к умершим. Это относится и к разведенным, к потерянным любимым. Например, женщина, потерявшая ребенка, может искать его, например, под скамейками в парке, внутренне ожидая, что там она найдет. Или муж, который знает, что жена умерла, но ищет ее в супермаркете. Это не то отрицание, которое касается первой фазы, хотя и кажется отрицанием. В отличие от деструктивной фазы отрицания, здесь это – активная деятельность, которая питается агрессивной энергией. Когда матери погибших сыновей ищут их в Чечне, - это происходит как правило, на фазе гнева.
Потребность идентифицироваться необходима, чтобы окончательно завершить не только признание, но и принятие факта.
Фаза поиска и тоскования будет замедленна, и может во многих случаях быть затруднена в случае, если человек не смог войти в контакт с прощанием с умершим. В этом контексте – очень плохая вещь, когда не пускают на похороны. Это искусственно усиливает травму.
Очень важно присутствовать на похоронах. Очень важно (если речь идет об умершем) видеть тело и с ним попрощаться. Недаром во всем мире есть этот ритуал.
Потому что, в противном случае, остаются краешки надежды, отодвигающие факт окончательного принятия и признания утраты. Это психический механизм.
Работа горя идет легче (даже в самых ужасных случаях), если, например, терракт, и тысячи людей погибли, расчлененные на части. И в этом случае, что лучше: свинцовый гроб, или увидеть останки? Увидеть останки.
Цитирую из книги. Сын К. погиб в ужасной автокатастрофе. И ей не советовали видеть его тело. Она его не видела, гроб был закрыт. Ее страхи и фантазии росли и росли. Она в своих фантазиях представляла, как он должен был выглядеть. Во-вторых, ей не с чем было идентифицироваться: не было внутреннего засвидетельствования факта утраты. После этого она говорила следующее: «Я должна была его видеть. Он был моим сыном. Я хотела его увидеть в последний раз. Даже если бы это было все ужасно. Пусть бы это было ужасно. Я бы чувствовала себя лучше, если бы я смогла увидеть даже один его маленький пальчик».
Это звучит ужасно, чудовищно. Но правда в том, что это лучше.
Как мы в терапии работаем со случаями, когда люди не могут найти место, где похоронен их близкий? Например, когда пропал без вести, или погиб в море и т.д. Мы делаем символическую могилу.
Последний аспект переживания агрессии. Тревога и страх. Они соотносятся с этой фазой, фазой агрессии. С т.з. психоанализа (и я в этом с ним согласна) первичными реакциями на фрустрацию является реакция «бежать или бороться». Это два лица здоровой реакции. Если на животное, например, на зайца нападает орел: у него будет реакция – бежать или кусаться в ответ. Страх соответствует реакции бегства, а гнев соответствует нападению.
Как только мы осознали, что на нас напали, нужно бороться или убегать. А если не убегать, то искать: это все про «это».
И в данном случае неслучайно появляется фаза тревоги и страха как обратная сторона гнева.
После того, как это произошло, моя жизнь под угрозой, особенно, если мне казалось, что я вот-вот умру; теперь для меня естественно бояться, и чувствовать, что это снова должно со мной произойти. Например, после аварии человек боится садиться в автомобиль. Этот страх не исчезает сразу. И такое впечатление, что он продолжает существовать сам по себе, как злое черное облако, или какой-то монстр, который поселился внутри нас, или рядом с нами, который ждет, чтобы нас поглотить. Это инверсия агрессии, поэтому это и есть фаза агрессии. Или я сам проявляю агрессию, либо жду ее на себя. И этот страх и тревога хорошо описывается следующей фразой:
Человек не может спрятаться от своих собственных страхов, потому что они часть его и всегда знают, где он прячется.
Признаки этого страха – это сверхбдительность. Это избегание, повторное переживание события. Тревога может проявляться как паника. Если озвучить словами, это будет звучать так: «Произойдет ли это опять, уйдут ли эти мои ужасные чувства, почему я так испуган и тревожен: я болен? Я психически болен? Что мне теперь делать, как я буду жить? Как я справлюсь со своими материальными трудностями? Справлюсь ли я вообще? Как мне дальше продолжать жить? Буду ли я нормальным снова?»
Горечь и страх приходят ближе к тому моменту, который следует после контакта с гневом против судьбы. Горечь и сожаление – это те чувства, которые на этой фазе наступают ближе к концу. Это разочарование, предваряющее депрессию. Обычно горечь и сожаление – не главные на этой фазе. Но мы должны понимать, что они могут быть чертами этой фазы.
Таким образом мы с вами подходим к концу фазы гнева, и подводим итог.
Все эти реакции, собственно вспышки агрессии, потребность обвинять, вина, горечь, сожаление, тоскование и поиск, тревога и страх, - это все нормальные реакции на потерю на этой фазе.
Следующая фаза.
Признание и принятие факта утраты наступает не раньше, чем в тот момент, когда человек может начать горевать.
И вот он начинает переваривать, собственно потерю. Пережить горе – это про эту фазу. Переживание, переработка. Речь идет о процессе эстетизации потери. Той самой символизации, в узком смысле этого слова. О переосмыслении того, что произошло – в этом смысл этой фазы.
Первичный шок и чувство нереальности, за которым следует экстремальный гнев и цепляние, чтобы не отпустить – уходит. За свойственным второму этапу взрывом активности вдруг наступает падение до глубины депрессии.
«Он ушел. Я не могу с этим ничего поделать. И мне нет не до чего дела. Люди еще заходят ко мне, ну и зачем. На самом деле я не хочу никого видеть. А, кроме того, никто не понимает, что я чувствую. С ними же этого не произошло. Боль кажется сильнее и сильнее с каждым днем. Я думала, что я буду лучше себя чувствовать (люди говорили мне, пройдет некоторое время и будет легче), но я не чувствую, чтобы это проходило. Наоборот, я чувствую, что мне все больнее и больнее. Нет никакого смысла. Боль продолжается».
Согласитесь, рисунок совсем другой, чем те, которые мы смотрели. Все. Падение энергетики, ничего не хочется делать, уход в себя и т.д.
Есть люди, которые носят траур всю жизнь. Они застряли на фазе депрессии. В целом жизнь кажется замедленной, бессмысленной, и все люди, которые пытаются позаботиться о таком человеке, чувствуют, что они сталкиваются с непреодолимым барьером апатии и депрессии. А сами эти люди чувствуют, что это никогда не кончится. Они замыкаются в себе.
Тут есть несколько аспектов. Это изоляция и потеря самоидентичности и самоценности, потеря веры и цели, одиночество и физическая потеря.
1. Изоляция и потеря самоидентичности и самоценности. Кстати, клинические признаки – это потеря интереса. Переживание внешней потери отзывается внутри: чувство изоляции и снижение чувства самоценности и собственной значимости. Люди, которые потеряли кого-то или что-то чувствуют себя ненужными и беспомощными.
Понятно, пока они боролись, бегали, искали, боялись – они были при деле, а теперь они не при деле. Те две первые фазы отодвигают чувство беспомощности.
«Перед эти несчастным случаем я чувствовал, что был кем-то. У меня было чувство уверенности в себе. А теперь люди избегают меня на работе. Когда я говорю с ними, они говорят, что не хотят больше слушать о моем несчастном случае. Я так ужасно себя чувствую, мне так одиноко. Мне хочется кричать от боли. Люди хотят быть хорошими, но разве они действительно понимают меня? Разве им действительно есть до меня дело? С ними это не произошло. Я чувствую себя так одиноко и изолированно. Я больше не знаю, кто я есть на самом деле. Я чувствую себя таким беспомощным и таким ненужным».
2. Потеря веры и цели.
Муж женщины погиб в результате несчастного случая. Она с детьми выжила в этой катастрофе. «Священник позвонил мне на следующий день и сказал мне, что я должна быть благодарна, что дети остались живы, и что есть те, о ком мне нужно заботиться, и те, кто может позаботиться обо мне, кто будет напоминать мне о моем любимом муже. Он сказал, что Бог хороший. Но он (священник) не знает ничего. Если Бог хороший, почему он допускает такие ужасные вещи? Жизнь так не справедлива. Зачем вообще о чем-то беспокоиться, и вообще все ничего не значит. Все есть потеря времени, суета сует. Если Бог есть и он делает такие вещи, я не хочу его знать».
Это про потерю веры. Разочарование. Если человек не верил в Бога, а верил во что-то другое ( например, в смысл своей профессии), он может сказать так: «Если такое возможно, то все не имеет смысла». Понятно, что все это относится не только к вере в Бога.
Интересно, что одни теряют веру, а другие ее обретают. Целый ряд людей после таких катастроф, наоборот, идут креститься, обращаются к религии и т.д. Некоторые люди находят себя в помощи страждующим и т.д. Это, конечно, более предпочтительный вариант. Это способ спастись от потери веры.
Потеря чувства цели: нет будущего и т.д. Это все депрессивная стадия. Депрессия – это взгляд в прошлое. Блокируется взгляд в будущее, образ будущего.
3. Одиночество. «После несчастного случая люди не знали, что делать и что говорить, когда они со мной встречались. Не то, чтобы они не были ко мне добры. Но они правда не знали, что сказать, как помочь. Им легче было перейти на другую сторону улицы или перевести разговор на другую тему».
Т.е., некоторые люди, действительно, даже переходили на другую сторону улицы, чтобы избежать разговоров. Тоже узнаваемая ситуация. Люди боятся не потому, что они не переживают: они правда не знают, как себя вести. Внутреннее чувство одиночества депрессивного человека («Никто не может меня понять») дополняется фактом одиночества от того, что многие вправду не знают, как себя вести с человеком, переживающим горе. Это факт жизни. К вопросу о культуре: в традиционных обществах такого не было. Не было такого, чтобы не знали, что говорить. Там они с детства знают, что говорить и что делать в любых случаях. Бабка скажет: «Давай вместе, милок поплачем», и т.д.