Закономерности между особенностями личности и продуктами изобразительной деятельности детей 6-ти летнего возраста
Объективация и классификация таких глубинных внутриличностных феноменов как «психологическая защита», «эдипов комплекс» и так далее не столь важна по сравнению с пониманием их роли и значения в жизни человека, оказываемое ими влияние, а не редко и способность структурировать целые жизненные линии. Сложность работы с рисуночным материалом заключается в умении вычленить логику бессознательного, удержать проявившиеся в рисунке семантические пространства, найдя те символические и вербально-поведенческие характеристики, в которых она (логика) реализуется.
В процессе психодиагностики ситуация частично меняется благодаря образности, а, следовательно и многозначности представленного материала. Анализ рисунков оказывается продуктивным и в том случае, когда защитные тенденции личности ярко выражены или отсутствует способность вербализовать проблему. Вопрос нахождения взаимосвязей межу сознательным и неосознаваемыми аспектами психики принято считать наиболее важными. Это так, поскольку клиента интересует не «голая логика бессознательного («космическое послание»), а ее роль в жизнедеятельности конкретного человека, «сила влияния установок которые обуславливают поведение».
2.2 Психокоррекционный эффект изобразительной деятельности
О коррекции уместно говорить тогда, когда на основании полученной в результате анализа информации происходят изменения в структуре личности. Эти изменения становятся явными при выражении на поведенческом уровне. Психокоррекционный эффект изобразительной деятельности активно используется психотерапевтами. Но изменения в психике происходят даже в том случае, когда мы, используя изобразительное искусство, пытаемся ограничиться только диагностикой. Коррекционный эффект достигается за счет расширения сознания, видение более полной картины происходящего, смещение устоявшихся взглядов и существующих жизненных акцентов. Психокоррекционная задача сосредоточена в основном на побуждении (усилении) естественных тенденций соответственно: к психологической или (социальной зрелости и успеху), к контактам с людьми (возможность налаживания оптимального контакта), к жизни [17].
Изменения в своем психическом состоянии интуитивно чувствуют даже сами клиенты. Коллет, например, описывает свою арт-терапевтическую работу, отмечает: «Клиент уклоняется от рисования, опасаясь, что рисунок окажется слишком красноречивым и даст выход тому, встретиться с чем, клиент ещё не готов». «После создания портрета, он настолько поражен его правдоподобием, что, взяв все свои работы, порвал их на куски» [8].
Как отмечают Д. Лауб и Д. Подель, «изобразительное искусство обладает способностью оживлять травматический опыт прошлого посредством диалога, разворачивающегося в настоящий момент времени». «Выступая в качестве «свидетеля» – того «иного», кто подтверждает реальность травматического события – художник обеспечивает определённую структуру для своих переживаний и придаёт некую форму хаотическим процессам». А. Мишара пишет о том, что при обсуждении прошлых травм субъект изменяет своё отношение к ним, соответственно изменяется и тот смысл, который они имеют для субъекта в настоящем. И целесообразно даже для самой психодиагностики, учитывать эти процессы.
Д. Пеннебакер и соавторы полагают, что вытесненный либо отрицаемый клиентом травматический опыт в процессе психотерапии преобразуется через экспрессию и «перекодировку» в иную систему знаков, отличную от той, которая основана на чувствах. Можно предположить, что серьезная травма блокирует копинговые способности психики, в частности, её когнитивные возможности [8].
В этом смысле эффективна роль сублимаций в направлении потенциально разрушительных импульсов в творческие отдушины. Основная роль сублимации – трансформация примитивной энергии в вызывающее восхищение эго достижение. В высвобождении творческой энергии многие переживания, возможно впервые в жизни пациентов, принесут личное удовлетворение, которое может быть эмоционально стабилизирующим и поддерживающим для эго.[3].
Значительную роль в процессе сублимации играет способность, к выражению своего бессознательного содержания выражая его с использованием символов. Большинство арт-терапевтов полагают, что «символы позволяют перевести скрытое, слишком приватное находящееся в зачаточном состоянии в нечто более зримое, членораздельное и понятное другим». «Символы восстанавливают утраченное единство путём объединения и сопоставления чувств, феноменов восприятия и мыслей. Они формируют комплексное переживание, глубоко волнующее и очищающее человека.
Изобразительное творчество позволяет достичь состояния психического комфорта, при этом художник превращается в зрителя. Независимо от того, занимается человек литературным творчеством, рисует или рассказывает, он осуществляет «перевод» информации с эмоционального на когнитивный уровень. Одновременно с этим изменяется его отношение к прошлому, травматическому опыту и своим психическим недостаткам [8].
Лиддиатт И. М. , основывал свои процедуры на концепции Юнга о том, что мы все должны начинать осознавать индивидуальное и коллективное бессознательное. Через воображение пациент фактически сам себя лечит, выражая его в рисовании и моделировании. В этом процессе подсознательный материал выносится на поверхность в графическом изображении: смутное беспокойство становится очевидным как связь, установленная между бессознательным и сознательным [3].
Многие дети с задержкой умственного развития, также имеют серьёзные эмоциональные проблемы, особенно те, кто отстаёт не намного, и осознают свои недостатки. Коррекционные меры не должны откладываться до тех пор, пока не начали разрушаться самооценка и позитивная мотивация [3].
Процедура Крамера отличается тем, что стимулирует и подбадривает творческую деятельность не для раскрытия глубоко подавленного подсознательного материала, а для чувства, потенциально присущего самому акту производства чего-то – чувства удовлетворения достижением. Основная роль сублимации – трансформация примитивной энергии в вызывающее восхищение эго достижение, источник радости для несчастных и тревожных.
Отражая сущность психокорекционного эффекта изобразительной деятельности, З. Фрейд в своей работе – «Лекцции по введению в психоанализ», писал: «…известно, как часто именно художники страдают из-за неврозов частичной потерей трудоспособности. Вероятно, их конституция обладает сильной способностью к сублимации и определенной слабостью вытеснений, разрешающих конфликт. Обратный же путь к реальности художник находит следующим образом. Ведь он не единственный, кто живет жизнью фантазии. Промежуточное царство фантазии существует с всеобщего согласия человечества, и всякий, испытывающий лишения, ждет от него облегчения и утешения. Но для не художника возможность получения наслаждения из источника фантазии ограничена. Неумолимость вытеснений вынуждает его довольствоваться скудными грезами, которые могут еще оставаться сознательными. Но если кто-то - истинный художник, тогда он имеет в своем распоряжении большее. Во-первых, он умеет так обработать свои грезы, что они теряют все слишком личное, отталкивающие постороннего, и становятся доступными для наслаждения других. Он умеет также настолько смягчать их, что нелегко догадаться об их происхождении из запретных источников. Далее он обладает таинственной способностью придавать определенному материалу форму, пока тот не станет верным отображением его фантастического представления, и затем он умеет связать с этим изображением своей бессознательной фантазии получение такого большого наслаждения, что благодаря этому вытеснения, по крайней мере, временно, преодолеваются и устраняются. Если он все это может совершить, то даст и другим возможность снова черпать утешение и облегчение из источников наслаждения их собственного бессознательного, ставших для них недоступными» [14].
Смысл психоаналитического лечения – создание психологических условий (трансфера), при которых облегчается переход содержания подсознания в систему сознательного. Но, прежде всего она (информация), пройдя мимо защитных «уплотнений», должна быть, интегрирована личностью. Интеграция на предлагаемом новом для личности уровне – процесс болезненный, поскольку непосредственно касается достоинств «Я», истинности взглядов, норм ценностей и так далее – всего того, что дорого личности. На страже названных условных ценностей стоит психологическая защита. Она не допускает к сознанию информацию способную дискредитировать личность личностные достоинства субъекта. Однако процесс коррекции, личностного развития не возможен без способности адекватно воспринимать и понимать происходящее. Для решения этой задачи важна порционность поступления информации, которая с разных сторон и с разной интенсивностью подходит к имеющейся личностной проблеме, освещая и объясняя ее происхождение, роль, значение в структуре личности.
Процедура анализа нарушает привычное для пациента видение вещей, его непосредственно касающихся: семьи, отношений с коллегами, эмоционально значимыми людьми и так далее. Коррекционный эффект достигается за счет расширения сознания, видение более полной картины происходящего, смещение устоявшихся взглядов и существующих жизненных акцентов.
К. Юнг предлагал своим пациентам рисовать свои сновидения и фантазии. Причем он обращал внимание, что в данном случае речь шла не об искусстве рисования, а о чем-то ином большем, о живительном воздействии на самого пациента: «Рисование внешне совершенно иное, нежели изображать внутренне». К. Юнг полагал, что в рисунке отражается ушедший от человека опыт детства, о котором можно было лишь говорить. В рисунке он приобретает активность. К. Юнг видел большую разницу между речевым и графическим отражением информации, даже если результат (изображение) при поверхностном рассмотрении окажется совершенно лишенным смысла. Если это было бы так, то человек испытывал бы отвращение к процессу рисования, а это не происходит. Рисование дает человеку возможность стать творчески независимым.
«…рисуя себя самого, он становится способным самого себя и формировать. Ведь то, что он рисует – это действующие фантазии, это то, что в нем действует. А то, что в нем действует, есть он сам…» (К. Юнг) [17].
2.3 Количественные и качественные характеристики детских рисунков
Подобно древним египтянам ребёнок проявляет то, что Луке назвал интеллектуальным реализмом: размер используется для выражения значимости, приписываемой человеку, страха и уважение.
«Cos ese vi pore», - «Если ты так думаешь, это так и есть».Так сформулировал принцип интеллектуального реализма Луиджи Пиранделло
Представление том, что интеллектуальный реализм лежит в основе детских рисунков, было поддержано многими авторами.
Ликвет утверждает, что, пытаясь рисовать, ребенок не старается изобразить предмет так, как он выглядит, а изображает основную идею, внутреннюю модель. В результате он схематически разбивает предмет на основные элементы, что он и назвал интеллектуальным реализмом, чтобы развести это явление с визуальным реализмом взрослого.
Коррадо Риччи в работе 1885 года отмечал, как дети рисовали то, о существовании чего они знали, а не то, что видели на самом деле. Он приводил в пример удивительные репродукции рисунков, изображающих людей, видимых через корпус кораблей, всадников, у которых при этом было видно обе ноги, и звонаря в колокольне.
И. Пиотровска рассказывает, как дети увеличивают фигуры под влиянием аффективных и экспрессивных воздействий.
Х. Энг изучала рисунки своей племянницы с самых первых каракулей до работ девочки в 8 лет. И сделала вывод, что ребенок рисует одинаково независимо от того, есть ли перед ним человек или другая модель, или он рисует по памяти.
М. Прудамью утверждает, что ребенок рисует не предмет сам по себе, он рисует свое представление о предмете.
В.Вульф замечает, что самый важный элемент, влияющий на представления ребенка и рисунки, это эмоциональный фактор.
То, что видим мы, то, что видит ребенок, это не то же самое, что отражается на линзе фотоаппарата. По той же причине двое людей смотрят на один и тот же предмет, но воспринимают его по-разному.
Арнхейм, споря с общепринятым мнением, утверждает, что при рисовании головоногов, туловище не упущено, так как оно включено в круг, и, следовательно, конечности прикреплены правильно. Это, он называет «самым поразительным случаем неверного истолкования по причине реалистического уклона». Арнхейм приписывает гиперболизацию головы очевидному недостатку пространства, где другие части не нарисованы потому, что ребёнок нарисовал большой круг в центре листа [3].
Поддерживаемое большинством мнение состоит в том, что ребенок рисует человека посредствам изображения наиболее важных черт.
Распространённое мнение о том, что рисунок ребенка – это рисунок самого себя.
Будем считать установленным тот факт, что большинство детей рисуют человека своего пола, но также верно, что спонтанный рисунок человека изображает взрослого, а не ребенка.
Исследователи дают следующий ответ на опрос «Что рисуют дети?»:
1. То, что для них важно: значимые люди, потом животные, дома, деревья.
2. Что-то, но не все, известное им о природе.
3. То, что в этот момент вспомнилось.
4. Идея, окрашенная эмоциями.
5. Внутреннюю, незримую реальность.
К. Бюлер считает, что ребенок рисует суждения. Доказательством тому – постоянное соединение в рисунках таких деталей, которые могут заключаться в восприятии единичного предмета или при общем представлении, о каком либо предмете. К. Бюлер приводит пример всадника, у которого ребенок рисует обе ноги, или «рентгеновский» рисунок одетого человека, у которого просвечивается сквозь костюм тело, а в кармане виден кошелек и в нем монета. К. Бюлер полностью согласен с Дж. Селли в том, что маленький художник гораздо больше символист, чем натуралист. Ребенок не заботится о полноте и точности сходства, он довольствуется намеком. Вначале ребенок не руководствуется при рисовании ясным образом предмета. Руководит им не живой образ, а масса обобщенных сведений, воплощенных в словах, в логической форме определения или описания. В этом, по мнению Дж. Селли, главная причина той беззаботности, с которой ребенок помещает в одном и том же рисунке черты лица, изображенные как спереди, так и в профиль. Набрасывая свою схему, ребенок не старается точно воспроизвести какой-нибудь предмет или явление, а скорее стремится перечислить при помощи нового средства то, что он знает об этом предмете или явлении [9].
Н. А. Рыбников высказывает мнение, что до известного возраста ребенок и сам смотрит на свой рисунок как на особый вид речи; с его помощью он пытается рассказать о предмете все, что знает.
Японский ученый Н. Идэ выражает уверенность, что маленький ребенок передает в рисунке не столько ту форму предметов, которую он воспринимает, сколько ту, которую запоминает в виде простых схематических форм. В дошкольном возрасте ребенок запоминает сова как знаки, сигналы. Например, когда дети узнают слово «круглый», они параллельно начинают рисовать и простые схемы в виде круга: «лицо», «яблоко», мячик» и этим как бы закрепляют общую идею круглого.
Другой японский исследователь – С. Уэмо пишет; «Пятилетние дети каждый на свой лад, окончательно усваивают основы схематических знаков окружающих предметов и стараются показать в рисунке пространство, связь верха и низа, так же как они это делают в речи.
В современных работах отмечается наличие двух типов графических построений в детском рисовании: обобщенных и конкретных. В одних случаях ребенок пытается передать известный ему графический знак, в других - детализированный образ конкретного предмета.
Некоторые современные исследователи считают, что схема – единственно возможный начальный этап рисования. Так М. Д. Беррет и П. Х. Лайт пишут о том, что «символический стиль представления и рисунка является всеобщим в детстве». (Под символическим стилем авторы подразумевают схематическое рисование.)
Они описывают три стиля рисования у детей: символизм, интеллектуальный реализм и визуальный реализм. Для объяснения стилей М. Д. Беррет и П. Х. Лайт предлагают следующие примеры. Ребенку предлагают две чашки: одна с ручкой, другая без ручки. Обе чашки стоят так, что ручка на целой чашке не видна с того места, где сидит ребенок. (Но ребенок знает, что одна чашка с ручкой.) Авторы пишут, что рисующий ребенок на эти стимулы может дать три типа ответов: «символист идентифицирует оба объекта как чашки, и в его символ «чашка» включена ручка – в итоге оба изображения чашки имеют ручки; «интеллектуальный реалист», который рисует то, что он знает о предмете, рисует соответственно одну чашку без ручки, а другую с ручкой; «визуальный реалист» должен нарисовать обе чашки без ручки. Хотя практика показывает, что ребенок в своем рисунке может сочетать все стили.
2.4 Особенности проявления психологической защиты
Во время анализа и обсуждения рисуночного материала необходимо обязательно учитывать такое проявление личности, как психологическая защита. Основные формы психологической защиты по Фрейду: вытеснение, сублимация, идентификация, перенесение, рационализация, проекция, вымещение, и реактивное образование.
У Адлера – чувство неполноценности и порождаемое им стремление к компенсации.
У Г. Салливана – потребность в безопасности и стремление избежать травм и, как следствие, «избирательность внимания».
По Э. Фрому, защита проявляется в автоматизированном и бессознательном конформизме, направленного на преодоление или недопущение тягостного чувства одиночества.
К. Хорни отмечает, что защитный механизм может проявляться в перенесении своих конфликтов на внешнюю ситуацию, на других людей, что свидетельствует о его деструктивном влиянии на процесс общения. Хорни также обращает внимание на наличие внутреннего конфликта, связанного с защитами. При этом отмечается, что противоречий между конфликтующими тенденциями у здорового значительно меньше, чем у невротика».
У Б. Д. Фурс, психологическая защита проявляется в виде искажения мышления, что приводит к отступлению от реальности. Это проявляется в форме игнорирования определенной информации связанной с образом «Я».
Л. А. Петровская считает, что механизмы психологической защиты активно участвуют в построении образа себя и образа другого, проявляясь в частности в тенденции охранять привычное мнение, отторгая либо искажая информацию расцениваемую как неблагоприятную, разрушающую первоначальное представление».
Кроме отступления от реальности отмечается ригидность, автоматизм, импульсивность, непроизвольность и неосознанность действий, отсутствие учета в поведении долгосрочной перспективы и целостных характеристик ситуации.
Социально детерминируемые нормы поведения испытывают давление не только со стороны идеальных потребностей субъекта. На это указывал и П. В. Симонов, а именно: «между социальным и идеальным возникают противоречия не менее, но более глубокие и динамичные, чем Фрейдовский конфликт между биологическим и социальным».
Рисунок объединяет в себе несколько семантических картинок, локализующие различные содержания, с помощью анализа которых возможно постичь взаимосвязи между отдельными фрагментами. Последние, при достаточном профессионализме психолога, выстраиваются в строго последовательные логические взаимосвязи обнаруживающие неизвестную для автора логику. Подобная работа требует высокого профессионального мастерства, поскольку умение вычленять логические взаимосвязи, представленные в рисунке в символической форме, приходит не с разу. Необходимо свободно ориентироваться в прочтении символов, так как для понимания рисунка важно учитывать инвариантность содержания символов в разных рисунках и у разных людей.
Суть в том, что лишь корректируя базисные формы защиты, можно оказать клиенту подлинную психологическую помощь. Она не имеет ничего общего с советами, просьбами, указаниями и так далее, поскольку коррекция базисных форм защиты освобождает личность от необходимости продуцировать защитное поведение в любых ситуациях взаимодействия с окружающими, а значит, и использовать атрибуты защитного поведения.
Глава 3. Рисунок как выражение умственного возраста
3.1 Этапы развития изобразительных способностей
В начале ХХ века биогенетический закон Э. Геккеля (Онтогенез представляет собой краткое и быстрое повторение филогенеза) становится общепринятой концепцией в понимании проблем детской и педагогической психологии. Изобразительная деятельность ребенка также рассматривается с этих позиций: Развитие рисования понимается как спонтанный процесс постепенного развертывания изобразительных способностей, при этом выделяются стадии, которые с неизменной последовательностью сменяют друг друга. Под влиянием биологизаторских идей в психологию приходит мысль о тестировании интеллекта ребенка через анализ его рисунка. В это же время появляется интерес к сравнительному изучению первобытного искусства и «искусства» ребенка, а также возникает увлечение идеей преемственности «артистического импульса к искусству» от высших животных. Исследователи исходят из того, что ребенок в онтогенезе непременно должен «изжить» определенные этапы изобразительного искусства, которые прошли предки современного человека.
К. Бюлер находит, что первый толчее к рисованию «дает стремление к подражанию; ребенок видит, как старшие товарищи или взрослые пишут или рисуют, и хочет делать то же». К. Бюлер аргументирует это положение тем, что время начала рисования подвержено большим колебаниям (у одних детей на втором году жизни, а у других на четвертом) и потому этот факт нельзя объяснить действием инстинкта.
Если проанализировать интерпретации путей возникновения изобразительной функции рисования разными авторами, то можно наметить некоторую последовательность этапов.
1. Понимание рисунка как изображения действительности (Е. И. Игнатьев, 1961).
2. Понимание общего замысла изобразительной деятельности как «делания картинок» (Дж. Селли, 1904; К. Бюлер, 1924; Е. И. Игнатьев, 1959).
3. Установление связи по сходству между случайно начерченными каракулями и знакомым предметом (Дж. Селли, 1904; К. Бюлер, 1924; Е. А. Флерина, 1924; Е. И. Игнатьев, 1959; Н. П. Сакулина, 1965).
4. Включение рисования в двигательную игру, приобретающую функцию отражения жизненных ситуаций (Н. П. Сакулина, 1965).
5. Использование слова вносящего в рисунок символическое значение (Л. С. Выготский, 1960) или закрепляющего связь рисунка с предметом и затем формирующего замысел (Н. П. Сакулина, 1965).
6. Придание результатам черкания определенного значения и переход к намеренному изображению под влиянием вопросов и указаний взрослых (Е. И. Игнатьев, 1959).
В. С. Мухина, прослеживая развитие черкания путем систематического наблюдения за своими детьми и детьми ясельных групп детского сада, предоставила интересные результаты.
С 7 месяцев дети брали карандаши и бумагу в рот, накрывали бумагой голову, мяли и рвали ее. Часто возникали ситуации, когда дети завертывали карандаши в бумагу, прикладывали их в бумагу и водили ими по бумаге. Если карандаш оставлял слабый след на листе бумаги, ребенок не обращал внимание на этот след, а потому этого рода деятельность мы не можем назвать доизобразительной. Подобное манипулирование с предметами рисования дает нам право говорить о физической готовности к выполнению каракулей.
В 9 – 10 месяцев бурно развивается ориентировочно-исследовательская активность. В процессе ориентировочного манипулирования дети оказываются в состоянии воспроизвести результат случайного действия, почему-либо заинтересовавшего их.
Намечая общую схему развития графической способности, Р. Заззо указывает, что рисовать ребенок начинает примерно с одиннадцати месяцев, то есть тогда, когда он уже способен копировать вертикальные и горизонтальные линии. Такая тенденция характерна для первых графических попыток ребенка до двух или двух с половиной лет. Р. Заззо подчеркивает, что только «после шести лет интеллектуальные и аффективные факторы активно подключаются в процессе эволюции письма и рисования к моторным факторам».
После полутора лет отношение к каракулям меняется: дети начинают приписывать им какое-либо содержание.
Во втором полугодии второго года, как показывает Н. П. Сакушина, линии рисунка приобретают более разнообразный характер: закругляются, ломаются под углом, появляются зигзаги, перекрещенные линии.
К концу второго года ребенок начинает более определенно усваивать изобразительную функцию рисования: ищет в каракулях сходство с реальным предметом или с предлагаемым ему взрослым графическим образами. Он узнает предметы или явления в таких сочетаниях линий и пятен, которые имеют с ним отдельное сходство. Желание увидеть настолько остро, что ребенок часто в одном «рисунке» усматривает несколько изображений [9].
На 3-м году у детей в процессе свободного рисования представлены все виды достижений возникающие в доизобразительной деятельности. На одном и том же месте бумаги ребенок может упражняться в делании каракулей, в придании каракулям изобразительного смысла, в построении графического образа реального предмета и, наконец, в создании индивидуального условного знака из случайных графических построений. С этого возраста прослеживается тенденция к изображению окружностей.
Универсальность феномена вызвала активные размышления о значении круга как самого раннего выражения изобразительного искусства. Интерпретация, судя по всему, зависит от предубеждений исследователя. Кто-то может рассматривать это как функцию координации, возникающую вследствие созревания нервной системы. Другой, может интерпретировать это с психоаналитической точки зрения, как выражение первого восприятия ребенком груди матери. Но дети не видевшие женской груди, точно так же начинают свою изобразительную деятельность с круга. Возможно, это и есть проявление коллективного бессознательного [3].
В рисунке ребенка первого полугодия третьего года возникает замыкающаяся округлая линия, которая образует овальную фигуру. Однако еще нельзя сказать, что ребенок может вполне произвольно управлять своими действиями [5].
На третьем году продолжают развиваться действия, направленные на получение все более разнообразных комплексов штрихов. В рисовании еще много нецеленаправленных движений, которые ребенок совершает без определенного намерения получить тот или иной изобразительный результат.
Обобщение проанализированного материала дает основание считать, что развитие значение каракулей проходит определенные стадии:
I стадия – каракули, как результат свободного манипулирования карандашом.
II стадия – как результат свободного манипулирования карандашом, но при последующих визуальных ассоциациях с реальными предметами и называние словом этих ассоциаций (в этом случае графическое построение приобретает значение знака);
III стадия – каракули как изначально планируемый знак реального предмета, не несущий в себе изобразительности (надо отметить, что очередность ІІ и ІІІ стадий условна);
IV стадия – каракули как специфический для изобразительной деятельности знак – графическое построение, отражающее общие черты изображаемого предмета.
Американская исследовательница Р. Келлог изучила более 300 тысяч рисунков детей разных национальностей в возрасте от 2 до 8 лет, предложила сложную классификацию стадий развития каракулей:
1-я стадия – точка; 2 – вертикальная линия; 3 – горизонтальная линия; 4 – наклонная линия; 5 – полукруг; 6 – множественные вертикальные линии; 7 – множественные горизонтальные лини; 8 – множественные диагональные линии; 9 – множественные кривые линии; 11 – блуждающая закрытая линия; 12 – зигзагообразная волнистая линия; 13 – одиночная петля; 14 – множественные спиральные линии, заполняющие круг; 17 – множественные спиральные линии, очерчивающие круг; 18 – круговая линия; 19 – круг с одним пересечением; 20 – просто круг.
Двадцать типов каракулей, по мнению Р. Келлог у детей предваряет выполнение так называемую стадию диаграмм в виде прямого креста, квадрата, круга, прямоугольника, ущемленного овала и простого креста. Стадия диаграмм у детей предваряет выполнение комбинаций выполнение комбинаций диаграмм, вслед за которыми возникает передача простейших образов (лица, дома и т. д.). Автор объясняет возникновение каракулей у детей влиянием запрограммированных в мозге связей.
Одновременно с исследованием Р. Келлог мюнхенские ученые М. Кноль и Г. Куглер провели изучение так называемых фосфенов. Добровольцы испытуемые, на определенные участки мозга которых воздействовали электрическим током, описывали представляющиеся им светящиеся узоры. Исследователи утверждают, что элементы детских рисунков и фосфены очень схожи и что в мозге человека существуют сформированные нервные сети, которые возбуждаются у детей во время рисования, а у взрослых при действии электрического тока. Кроме того, авторы утверждают, что соответствие существует не только между каллиграфическими достижениями у детей и фосфенами, но также между фосфенами и «формами наскальных изображений периода неолита».
Р. Заззо выделяет наиболее важные с его точки зрения, стадии и узловые моменты в развитии графической способности.
Первая стадия характеризуется исчезновением графического беспорядка, который представляет собой проявление черт раннего детства – отсутствия дифференциации. Следующая выраженная стадия отмечается в возрасте 6,5 лет, когда ребенок уже способен к хорошо организованным действиям, связанным с рисованием, и делает первые попытки писать [9].
Пиаже и Инхельдер установили две стадии в развитии воображения. В первой образы статичны. Обычно до 7-8 лет ребенок не способен предвидеть последствия и в связи с этим представить движение (эту стадию авторы называют «ожидание образа»). Это тот возраст, когда ребенок способен изобразить движение. У развитого ребёнка эта стадия может наступить раньше. Этапы последовательности: статичность, затем ожидание, в то время как возраст может колебаться в зависимости от индивидуальных особенностей [1].
Еще одна важная стадия – в возрасте от 9 до 10 лет. В этот период рука больше не ответственна за графические действия, ею руководит глаз. Только в 9–10 лет оказывается вполне в состоянии подчинить моторику.
Многие дети надолго застревают на стадии узнавания каракулей, доводя эту стадию до своеобразного совершенства (при отсутствии руководства со стороны взрослого, наталкивающего детей на путь формирования замысла) [9].
Исследователи из разных стран обнаружили стадии или этапы графического изображения того, что признается излюбленной темой для ребенка: рисование человеческой фигуры.
Рисование начинается с «марания», которые В. Штерн остроумно соотносит с рисунком как детский лепет с речью [3].
Согласно Роуму, динамика рисунка человека такова:
1. Самые ранние попытки изображения, принимающие неузнаваемую форму.
2. Стадия «головастиков», в которой схема человека состоит из ног, выходящих из непропорционально большой головы.
3. Переходные фазы, в