Xreferat.com » Рефераты по психологии » Политические конфликты и пути их урегулирования

Политические конфликты и пути их урегулирования

выбирают не лучший маршрут, едут недогруженными, попадают в пробки. А что если снять все знаки уличного движения, рассчитать, куда лучше всего направить транспорт, обобществив его, и дать каждому водителю по маршрутному листу с точным указанием времени его движения? Так как общая ситуа­ция постоянно меняется, то маршрутные листы придется выдавать чуть ли не каждый день, подгоняя расчеты под «оптимальный план». Об­щий рисунок потоков будет также меняться: сегодня по этой улице едут только в одну сторону, завтра только в другую, послезавтра движение будет двусторонним, а потом и вообще будет запрещено. В этом случае уже придется спланировать все потребности населения и «маршруты» их удовлетворения.

Первый способ регулирования ориентирован на демократичес­кое управление в духе либерализма. Второй – явно тоталитар­ный. Каждая система управления будет иметь конфликты, но они будут различными.

При «движении без светофоров» власть берет на себя полную ответственность за происходящее, максимально лишив людей сво­боды и творчества. Какого типа конфликты могут возникать в об­ществе при такой организации власти?

Любая неудача в «планировании» будет восприниматься как дискредитация власти, чего она допустить не сможет. Самый об­раз правления зиждется на догмате ее непогрешимости и полной компетентности. С. Л. Франк писал: «Простая убежденность, уве­ренность в своей правоте не дает обоснования деспотизму: ибо убежденность не противоречит признанию за другими людьми права иметь другие убеждения. Только та вера, которая состоит в сознании безусловного, сверхрационального, мистического про­никновения в абсолютную истину, устраняет равноправие между людьми и дает верующему человеку внутреннее право на деспо­тическое господство над людьми».

Любой сбой в правлении может поколебать веру. Поэтому даже самая малая неудача должна быть списана на какого-либо врага. Защита своей идеологической чистоты осуществляется милита­ризацией страны в двух направлениях: готовятся к обороне про­тив происков соседних держав и ищут предателей, двурушников или заговорщиков среди своих. За семь веков су­ществования инквизиции в Европе было казнено более 10 милли­онов ведьм и колдунов. И чем жестче, чем авторитарнее была власть, тем сильнее лилась кровь. Например, в деспотической Ис­пании жертв было намного больше, чем в Англии, где постоянно укреплялась правовая система (даже в самые мрачные годы там инквизиция не могла использовать пытку). Опричный террор в России привел страну в запустение, породил «смутное время», проторил путь польской интервенции.

Словом «нет» объединить легче, тем более, что оно ориентиру­ет на уничтожение, изъятие, устранение. Люди, которые не мо­гут найти себя в серьезном и полезном деле, свое чувство непол­ноценности легче всего могут облегчить протестами и разрушени­ем. Впоследствии названия этих «героев» своего времени по справедливости обретают зловещий смысл: опричник, фашист, чекист, хунвэйбин. Дело даже не в том, что таких людей стано­вится больше, а в том, что они начинают играть активную роль, заглушая голоса более благоразумных. Начинается нравственное одичание, излечение от которого проходит очень медленно. Кон­фликт экстремизма и сознательности разделяет страну, захваты­вая все социальные слои. Так тоталитарная власть демонстриру­ет «общественную поддержку» своим крутым мерам.

Не менее парализует страну и возникающий конфликт долж­ного и сущего. Все государственные информационные средства ра­ботают только в поддержку своего безгрешного правительства. Значит, сведения о недостатках устраняются из официальной кар­тины жизни. Но ведь информация о какой-либо неполадке — это только ее симптом, а замалчиванием симптома не излечишь бо­лезнь. Просто она будет развиваться неконтролируемо. Обладая полнотой власти, высший правительственный эшелон меньше всего связан с почвой, с реальными процессами жизнестроительства. Отбирая информацию по критерию должного, власть все боль­ше слепнет, все сильнее погружается вены наяву. Но «низы» не могут создать богатой и связной картины происходящего, ибо на­ходятся под неусыпным контролем власти. Они опираются скорее на свой эмпирический опыт и не доверяют официальному мифу. Ин­формационные потоки в социальных структурах становятся дез­организованными. Терпеливая и сложная работа по выработке рациональных идей заменяется безнадежным отмахиванием от официальной брехни. В литературе эта проблема иллюзий и ре­альности является одной из ведущих. Чего только стоит одно выс­казывание Чичикова о мертвых душах, которые он хочет приоб­рести: «не живые в действительности, но живые относительно за­конной формы»!

Реально работающие сословия, лишенные нормальной инфор­мации об общественной жизни, все равно вынуждены делать свое дело и не могут укусить локоть, даже если это им прикажут. Но и отказаться не могут. Поэтому приказы начальства должны казать­ся исполненными, для чего изыскивается изощренный и извра­щенный путь отчетности. Любая же проверка вскрывает подлоги и приписки. Растет взаимное ожесточение. Начальство во всех исполнителях начинает видеть помеху их административным стремлениям. Низшие же сословия призывают чуму на голову «бояр». А в фольклоре все больше появляется пословиц пессими­стического или циничного свойства: «Плетью обуха не переши­бешь», «Не подмажешь – не поедешь», «Высоки пороги на мои ноги», «Правда хорошо, а счастье лучше».

Общество авторитарного типа очень медленно обретает мате­риальные и культурные блага. Правительство занято самосохра­нением и самооправданием. Труженики прижаты к черте беднос­ти. Но и властные структуры не лишены специфических для это­го типа правления конфликтов.

Поиски врагов не могут ограничиться выуживанием недоволь­ных из низших сословий. Чтобы держать в узде правительствен­ный аппарат, власть должна постоянно бросать на растерзание толпе и своих представителей, которые ее якобы порочат. В Рос­сии самодержавие постоянно играло с низами в игру «плохие боя­ре» . Любое устранение негодного оппозиционера из знати обстав­лялось как забота царя об общей справедливости (а в народном со­знании царь хорош, а бояре — железные клювы). Но не менее действенным является уничтожение невиновного в приписывае­мом преступлении функционера. Если он виноват, то его наказа­ние можно объяснить рационально. А это нежелательно, так как в таком случае может зародиться крамольная идея соучастия во власти и стремление улучшить положение дел, что дискредити­рует начальство, которое как бы недосмотрело.

Полезный для дела диалог лучше вести рационально. Но по­слушание и беспрекословное подчинение возрастает на почве ир­рационального. Бойся и на всякий случай забегай вперед в услуж­ливости перед начальством, в демонстрации преданности. И если кого-то из твоего окружения поразил гром немилости, а ты не зна­ешь причины, то тем лучше. Свое нынешнее положение ты мо­жешь рассматривать как чудо, как благоволение власти. Можно представить, какие трудности испытывает в таких условиях чес­тный и рационально мыслящий функционер. Он ведь попадает в зону конфликтов, протекающих по закону волчьей стаи: демон­стрируй слабому свою силу, а сильному — покорность; обязатель­но участвуй в травле обреченного на гибель; не имей своего мне­ния; не упускай своего; не высовывайся.

Положение усугубляется тем, что при тоталитарной власти невиновных-то и не бывает. Послушание функционера достига­ется не только демонстрацией расправы над тем, чья вина непо­нятна. Требуется участие в расправе. Мало того, особенно важно заставить неоперившегося функционера продать или осудить того, в чьей невиновности он не сомневается (друга, близкого род­ственника). Затем сработает механизм когнитивного диссонан­са: если я это сделал, значит, надо было. А рана на совести оста­нется. И чтобы не заросла, нужно и впоследствии эксперимент повторить.

Так, большинство членов сталинского политбюро вынуждены были принести в жертву кумиру своих близких родственников:

Молотов и Калинин — жен, Каганович — брата. Поэтому даже у преуспевающего функционера сломан нравственный стержень. И если наступал черед этого «боярина» идти на эшафот по липо­вому обвинению, то у жертвы уже не было сил сопротивляться. Она не находила должных оснований призывать своих «соратни­ков» к справедливости, потому что ранее сама поддерживала та­кой же произвол. Если посмотреть на долю погибших от руки «сво­их» (опричников или членов «ленинской гвардии»), то не оста­нется сомнений в том, что эти террористические группы власти были группами самоуничтожения. Та же история повторилась и в «ночь длинных ножей», когда Гитлер избавился от штурмови­ков Рема. Так же был уничтожен по приказанию Мао актив хунвэйбинов. Так же расправился со своим окружением Нерон после поджога Рима.

Поскольку в тоталитарном обществе управление осуществля­ется не на основе незыблемых законов, а по воле правителя, то коррекция ошибок очень затруднена. Когда возникает критичес­кая ситуация, исправить ее при сохранившем власть правителе почти невозможно. Он уже живет в мире своего мифа. Поэтому наиболее часто при отчетливом понимании неизбежного краха власти обострившийся конфликт решается методом заговора и дворцового переворота. Риск же настолько велик, что переворот совершается с отчаянностью и жестокостью. До сих пор историки щадят чувства читателей, когда описывают в массовых изданиях убийство Павла I, которого лишь удавка из офицерского шарфа избавила от страданий. И историческая правда не дает покоя ныне правящим диктаторам. Они знают, что не была естественной смерть Калигулы, Нерона, Ивана Грозного, Гитлера, Сталина. Об абсолютистской власти в России мадам де Сталь однажды ска­зала: «Самодержавие, ограниченное удавкой».

Теперь обратимся к другому образу Хайека – «обще­ству светофоров». Там водители сами выбирают маршрут, т. е. определяют цели и способы своей предметной деятельности в со­ответствии со своими интересами. Согласованность совместной жизни заключается в том, что достижение своих выгод оказыва­ется возможным через согласование своих действий с действиями другого в рамках принятых «правил движения». В идеальном ва­рианте сами эти правила устанавливаются путем волеизъявления всех участников движения. Затем избираются контролеры за вы­полнением правил, обязанные наказывать их нарушителей. За всеми водителями остается право возбуждать расследование за любое нарушение правил движения другим водителем и обжало­вать действия контролеров. Кроме того, избирается обществом орган, который проводит плановую проверку работы контролеров.

Итак, каждый водитель участвует в выработке правил, в их защите, в создании контрольного органа. Он, этот водитель, осоз­нает свою прямую причастность к тому порядку, который уста­новлен. Нетрудно расшифровать приведенную аналогию: води­тель — это гражданин, корпус контролеров — орган власти, пра­вила движения — законы. Общество в своей жизни опирается на правопорядок и законность.

Со стороны такое общество может показаться просто склочным. Постоянно дискутируются какие-то вопросы, связанные с пунктом А параграфа В закона С. Споры идут о каждой формулировке, циф­ре, запятой. На известных общественных деятелей изливаются ушаты компромата, суды полны тяжб по самым пустяковым пово­дам. Только кончились выборы в высший орган власти, как началась избирательная кампания в местное самоуправление. А это опять рек­лама, полемика претендентов, агитационные шоу, вскрытые злоупот­ребления кандидатов в депутаты. Но в сравнении с обществом «пол­ного единодушия», где на каждом шагу встречаются «временные трудности» и «досадные сбои», это шумливое сборище спорщиков может иметь весьма отлаженный механизм исполнения и контроля. И нет ни ежегодных битв за урожай, ни перебоев со снабжением, ни кампаний по повышению политической грамотности, ни бесплатно­го сбора металлолома для помощи национальной металлургии.

Хороший шахматист отличается от плохого тем, что думает не над ближайшим ходом, а о вариантах дальнейшего развития борь­бы. Поздно думать о победе за один ход до неизбежного мата, ко­торый тебе приготовил противник. Так и в демократическом об­ществе обсуждают «правила игры», продумывая их практические последствия. Сенат древнего Рима при выборе вариантов строи­тельства водопроводов руководствовался правилом: предпочесть тот проект, по которому акведук проработает триста лет. Лучше спорить на стадии принятия плана, чем в момент обнаружения просчета в готовой конструкции. Свобода выражать и защищать свои мнения породила и логику, и науку, и правосознание. Уча­ствуя в выработке новых правил, каждый член общества не толь­ко вносит свой интеллектуальный вклад, но и принимает на себя ответственность за поддержание утвержденного большинством по­рядка. Здесь заложена наивысшая гарантия исполнения приня­того правила. Так формируются правовые отношения.

В тоталитарном обществе право и закон не различаются. Пра­во – это та привилегия, которую дал закон. А закон – это фикси­рованное волеизъявление правителя. Захотел правитель – и из­менил закон, а тем самым и правовые отношения. Кому-то приба­вил привилегии, а кому-то и урезал. В обществе с устойчивыми демократическими традициями право – это закрепленные в об­щественном сознании, поддержанные авторитетом общества пра­вила, гарантирующие свободу в исполнении определенных дей­ствий, в удовлетворении определенных потребностей. Закон лишь оформляет право. Поэтому власть может издать закон, который будет признан обществом как неправовой. И в этом случае обще­ство получает основание для смещения правительства.

Европейские государства средневековья не были демократичес­кими по политическому устройству. Но в них были демократичес­кие подсистемы. Например, существовали сословные институты: ремесленные цехи, налоговые городские парламенты, имперские сеймы, сословные суды. Европа признала ценность римского пра­ва. Поэтому важнейшая в социальной жизни система вассалитета зиждилась на договорной основе. Если сеньор нарушал договор, то вассал был обязан, именно обязан, отстаивать свои права – либо в сословном суде, либо с оружием в руках. И не один правитель был свергнут своими вассалами как клятвопреступник, нарушив­ший ленные права.

Если закон опирается лишь на волю правителя, он представ­ляет собой юридическую формулировку, которую всегда можно изменить. Если же закон опирается на систему права, то он под­крепляется волей тех, кто его вырабатывает и воплощает. Право проникает в сознание каждого его носителя как норма социаль­ной справедливости и делает этого носителя его самым активным защитником.

Для примера приведем два эпизода из XVI века. Когда в 1564 г. Иван Грозный покинул Москву, то жители столицы с ужасом поняли, что осиротели. Они бросились в Александровскую сло­боду, куда удалился царь, и стали упрашивать его вернуться в столь­ный град, уступая ему во всем. Пусть казнит каких угодно ослушников, только не покидает свое бедное стадо. Так был расчищен путь опричнинному террору.

Чуть позже французский король Генрих VI захотел вступить в свою резиденцию – в Париж, но парижане не пустили его, пока король не согласился принять их условия, которые горожане считали соответ­ствующими праву. Готовность короля и его подданных вести перегово­ры на основе права стала источником прекращения кровавой религи­озной войны.

Законы как таковые правителю не нужны, если у него есть сила. Реальный закон по своей сути есть договор власти с обще­ством на добровольное поддержание определенной нормы. В этом случае закрепляются права социальных низов. Сохранность этих прав через имеющийся закон и их расширение через новый ук­репляет систему правовых отношений. Поэтому конфликты, ко­торые возникают между властью и обществом, направлены на зак­репление и расширение правопорядка. И Европа только выигры­вала, что конфликт принимал форму споров о законах в сеймах, парламентах, судах присяжных и даже в университетах, которым приходилось рассматривать тяжбы подданных с королями. Реше­ния по конкретным случаям (прецедентам) входили в корпус за­конодательства, укрепляя систему права. Великая хартия воль­ностей, утвержденная английским королем в 1215 г., до сих пор является действующим юридическим документом, основой бри­танской правовой системы.

Но можно сказать и больше. Конфликт при выработке власт­ных решений был положен в основу функционирования управ­ляющей системы. Помимо сословных объединений в Европе реально существовало еще несколько сообществ, обладавших определенной независимостью от короны. Это католическая цер­ковь, имевшая нравственный авторитет и подчиненная папе рим­скому. Это университеты, которые обсуждали вопросы научной истины без мелочной административной опеки государственной власти. В университетской науке существовали разные школы. Даже церковь дозволяла монашеским орденам иметь свой устав, нормы поведения, специфический подход к духовному поприщу (например, августинцы уделяли большое внимание познаватель­ной деятельности, францисканцы выступали как нищенствую­щее братство).

В XVII-XVIII вв. Локк и Монтескье теоретически обосновали идею разделения властей, выделив три независимых ветви: зако­нодательная, исполнительная и судебная. Эта идея легла в осно­ву конституционного устройства Соединенных Штатов Америки, а затем стала всеобщим завоеванием демократической цивилиза­ции. Все три ветви власти подчинены конституции, созданной общественной волей (волей нации, народа). Благо нации — это то, что определяет и ограничивает действия институтов власти. Кон­ституция является важным законом – притом законом прямого действия. Никакое правительственное или судебное решение не может быть в противоречии с конституцией.

Это значит, что общество в целом может контролировать дей­ствия власти, соотнося их решения с конституционным законом. Через выборы в органы управления общество контролирует за­конодательную власть, при необходимости вполне законным путем ее смещает или сменяет. У каждой из трех ветвей есть своя компетенция, и ни одна власть не может подменять деятельность другой. Разделение властей обеспечивает познавательную пол­ноценность, объективность в оценке действительности и выра­ботке планов. Две власти не дают третьей злоупотребить своими возможностями из соображений сиюминутной выгоды. Согласие же между ними стоит многого.

Если три независимые системы в обработке информации совпа­дают в своих выводах, то их объективность возрастает. Надо за­метить, что «рассредоточение» реальной власти осуществляется не только по трем руслам. Признанной четвертой властью явля­ются средства массовой информации, которые сильны обществен­ным мнением. Все большее влияние оказывает на жизнь общества наука, у которой свои критерии истины. Политические партии не просто вербуют себе сторонников, они формируют определенный взгляд на мир и программы воздействия на ход событий. Развива­ется эффективная система обратных связей. Каждое крупное со­бытие обсуждается внутри властных и общественных структур и между ними. Возможная реакция других учитывается при пла­нировании действия своей группы. Формируется то, что А.Г. Здравомыслов назвал «рефлексивной политикой».

Принципы демократии и либерализма делают власть более гиб­кой, более устойчивой и более гуманной. Но это не значит, что она становится совершенной. Поклонники политической мифологии обещают своим последователям идеальную жизнь. Но они тут сле­дуют правилу: уж если мечтать, то ни в чем себе не отказывать. Сторонники демократии отказываются от подобного утопизма.

Демократия обращена к человеку, активно реализующему свои намерения на свое личное благо. И было бы странно, если бы ус­пех демократической власти не зависел от совокупного личност­ного потенциала. Люди различны: среди них есть умные и глу­пые, ленивые и трудолюбивые, ответственные и равнодушные. Все они наделены одинаковыми гражданскими правами, но вносят разный вклад в социальное взаимодействие и в социальное твор­чество.

Равное избирательное право (один человек – один голос) дано гражданам не потому, что они одинаково совершенны и преданны общественным идеалам. Просто любые способы отбора «достой­ных» подразумевают наличие отбирающих и знание ими точных мерок совершенства. Есть группы, которые обладают правом от­бора: это судьи в спортивных состязаниях, ученые советы по при­суждению научных степеней, экспертные комиссии по присуж­дению воинских и иных званий. Но все они осуществляют част­ный отбор, и несогласие с ними можно высказать, обращаясь в суд или к общественному мнению. А как опротестовать неправильные действия специалистов «по общественному благу»? Прерогатива защищать общественное благо может быть в распоряжении толь­ко у всего общества. В этих условиях общество постоянно вступает в конфликты с бюрократическим аппаратом. Вебер эффективность бюрократии связывал с тем, что она способна использовать высококлассных специалистов (функциональный принцип) и выстраивать систе­му их подчинения (иерархический принцип). Бюрократия долж­на быть нейтральной в разрешении всех конфликтных ситуаций, подведомственных ей: пользоваться формальной системой правил; реагировать не на лица и интересы спорящих, а на обоснованность их аргументов; не извлекать никакой выгоды для себя при при­нятии любого решения. Короче говоря, строго соблюдая правила и законы, служить «делу, а не лицам», не быть продажной. Но даже математика XX века осознала, что не бывает абсолютно точ­ного знания. Согласно теореме Геделя, любая математическая си­стема сталкивается с утверждениями, по поводу которых она не может решить: ложные они или истинные. А что говорить о запу­танной социальной жизни? Любые законы имеют «щели» и «дыры», и бюрократия, естественно, будет их использовать в свою пользу. Регулирование конфликта общества с бюрократией идет в нескольких направлениях.

У бюрократии принципиально иной правовой статус, чем у граждан.

Гражданин имеет право делать все, что не запрещено законом. Поэтому потенциально возможные действия гражданина нельзя исчерпать никаким списком. Чиновник же, наоборот, имеет право делать только то, что установлено законным образом. Действия чинов­ника могут быть перечислены списком его полномочий.

Из распоряжения бюрократии нужно изъять максимальное количество собственности, передав ее в частные руки. Только тог­да бюрократическое воровство сократится. Как можно большее количество опекаемой бюрократией собственности должно быть под контролем общества. Документы в запертых архивах, карти­ны в закрытых запасниках музеев пострадают значительно боль­ше от краж и подлогов чиновников, чем от любопытства любите­лей истории или живописи, от свежего воздуха или солнечных лучей. Любой член общества, пользующийся государственной соб­ственностью, проверяет ее состояние значительно лучше, чем го­сударственная инвентаризационная комиссия. Действия бюрок­ратии могут быть обжалованы в судебном порядке. Контроль над ней ставит избранный всенародно законодательный орган. Ее дей­ствия обсуждают свободные средства массовой информации.

Столь же устойчивым является конфликт по поводу полити­ческой компетентности граждан. Одним кажется, что механичес­ки подсчитанное большинство голосов само по себе содержит ре­шение поставленных проблем («народ не ошибается»). Другие больше доверяют ответственности и компетентности политичес­кой элиты. Популисты апеллируют к количественному аспекту демократии, а элитисты – к качественному. Американский соци­олог Антони Обершелл в книге «Социальный конфликт и соци­альные движения» так описывает борьбу двух тенденций в аме­риканской политике: «Внутри американской демократической политической тради­ции, основанной на идеалах политического равенства и принципах народного суверенитета и правления большинства, всегда существо­вала и будет существовать – и, скорее всего, будет существовать всегда – напряженность между элитистской (Гамильтоновской) и популистской (Джефферсоновской) ориентациями. Действительно, каким образом предпочтения большинства народа могут быть пре­вращены в закон? Те, кто не доверяет народной мудрости, и те, кто, напротив, не доверяют мотивам народных избранников и хотят минимизировать неравенства, являющиеся результатом политичес­кой дифференциации граждан, предпочитают различные формы структурной организации претворения демократических принципов в жизнь. Популисты считают, что законодатели – это необходимое зло и они должны быть лишь исполнителями народной воли. Элити­сты рассматривают законодателей в качестве полезного посредника между предрассудками общественного мнения и формированием об­щественной политики. Популисты выступают за частные и прямые выборы, имея в виду, что первичные выборы проверяют влияние партийных боссов, действующих группами и объединение. Они ис­пользуют референдум как противовес влиянию законодателей. Эли­тисты находятся в оппозиции к этим институтам. Распространение элитизма подрывает демократию в пользу олигархии. А распростра­нение популизма вполне может способствовать установлению дик­татуры и подавлению прав меньшинства нетерпеливым большин­ством. Успех демократической традиции в значительной мере осно­вывается на противоречиях и напряженности, существующих между этими двумя конфликтующими ориентациями...»

Конфликт этот имеет достаточно глубокую основу. Одна сторо­на симпатизирует просвещенному меньшинству, другая — здраво­мыслящему большинству. Изысканный интеллект просвещенного меньшинства может сотворить заумный и нереальный план или, что еще хуже, направить свои силы на укрепление власти этих ум­ственных аристократов (породить олигархию). Здравый же смысл большинства рискует оказаться слишком грубым инструментом для решения тонких политических проблем и толкнуть на упрощен­ный вариант. А при последующей неудаче большинство может про­сто склониться к диктатуре.

Фрейду принадлежит мысль, что здравая идея говорит спо­койно и негромко, но стойко и целенаправленно. В шуме мирс­кой суеты к ней прислушиваются не сразу, но со временем она обретает все больше сторонников. Идея демократии обрела свою первую жизнь в Древней Греции. Свободный житель греческого города-государства (полиса) был владельцем земельного участ­ка, семьянином, гражданином и воином. Как собственник зем­ли он являлся ответственным за дело хозяином. Как гражданин он принимал участие в управлении государством и выработке его законов, принимаемых народным собранием. Как воин он был самым последовательным защитником своего очага и своего го­сударства. Таких граждан в Афинах было около 20 тысяч, а на­селение всего полиса исчислялось 100 тысячами. В современном крупном городе один район имеет больше жителей. Но эта ма­ленькая Греция стала матерью европейской культуры и колыбе­лью демократических идеалов. По Европе прошли железные им­перские легионы Рима, орды Атиллы и Алариха, наемники ве­ликих католических монархов; прошествовали крестовые походы и прокатились погромные религиозные войны. Но ого­нек греческой демократии не затухал. Он пламенел в городах-республиках средневековой Италии, породив дух Возрождения; разгорелся в скромной по размерам, но мужественной Голлан­дии; а затем в англо-американской политической системе стал светочем современной цивилизации.

Древние греки понимали, что конфликт может быть источни­ком гармонического устройства только через чувство меры. По­этому меру они ценили очень высоко. Приве­дем слова, которые прозвучали почти две с половиной тысячи лет назад. Их произнес Перикл над павшими воинами в 430г. до н.э., замечательно описав ту власть, ради которой стоит жить и не страшно умирать.

«Обычаи в нашем государстве незаемные: мы не подражаем другим, а сами подаем пример. Называется наш строй народовла­стием, потому что держится не на меньшинстве, а на большинстве народа. Закон дает нам всем равные возможности, а уважение воз­дается каждому по его заслугам. В общих делах мы друг другу помогаем, а в частных не мешаем; выше всего для нас законы, а не­писаные законы выше писаных. Город наш велик, стекается в не­го все и отовсюду, и радоваться нашему достатку мы умеем луч­ше, чем кто-либо. Город наш всегда для всех открыт, ибо мы не боимся, что враги могут что-то подсмотреть и во зло нам использо­вать: на войне сильны мы не тайною подготовкою, а открытою от­вагою. На опасность мы легко идем по природной нашей храброс­ти, не томя себя заранее тяжкими лишениями, как наши против­ники, а в бою бываем ничуть их не малодушнее.

Мы любим красоту без прихотливости, и мудрость без расслаб­ленности; богатством мы не хвастаем на словах, а пользуемся для дела; и в бедности у нас не постыдно признаться, а постыдно не выбиваться из нее трудом. Мы стараемся сами обдумать и обсу­дить наши действия, чтоб не браться за нужное дело, не уяснив его заранее в речах; и сознательность делает нас сильными, тогда как других, наоборот, бездумье делает отважными, а раздумье не­решительными. А друзей мы приобретаем услугами, и не столько из расчета, сколько по свободному доверию. Государство наше по праву может считаться школой Эллады, ибо только в нем каждый может найти дело по душе и по плечу и тем достичь независимос­ти и благополучия.

Вот за такое отечество положили жизнь эти воины. А мы, ос­тавшиеся, любуясь силою нашего государства, не забудем же о том, что творцами ее были люди отважные, знавшие долг и чтившие честь. Знаменитым людям могила — вся земля, о них гласят не только могильные надписи, но и неписаная память в каждом че­ловеке: память не столько о деле их, сколько о духе их». Политический конфликт – один из видов социального конфлик­та, столкновение политических субъектов по поводу властных отно­шений (борьба за власть и властные полномочия).

Одна из особенностей политического конфликта состоит в том, что он непосредственно или опосредованно затрагивает интересы больших социальных групп, социальных слоев, классов, общества в целом. Поэтому субъекты политического конфликта (политические организации, институты и отдельные лидеры) всегда выступают от имени определенной социальной общности. Для защиты своих ин­тересов и ценностей отдельные граждане объединяются в сообщества, создают свои организации и институты и таким образом становятся субъектами политического конфликта. Следовательно, политичес­кий конфликт – это всегда организованный, институциональный конфликт.

Причины возникновения и типология политических конфликтов. Все политические конфликты в обществе можно разделить на два основных вида: горизонтальные и вертикальные.

1. Горизонтальные политические конфликты. В них борьба за власть и властные полномочия ведется в рамках существующего режима. Например, между правительством и парламентом, различ­ными политическими группировками в правящей элите, государ­ством и отдельными субъектами политики (личностью, группой, институтом) и т. д.

Цели и причины возникновения горизонтальных конфликтов — совершенствование существующей системы власти. Например, сме­на неугодных лидеров или правящей элиты, частичная корректиров­ка политического курса, увеличение или уменьшение властных пол­номочий тех или иных субъектов политики и т. п.

В демократической политической системе горизонтальные поли­тические конфликты институционализированы и в определенной степени запрограммированы. Большинство из этих конфликтов носит открытый, публичный характер, например, парламентские дебаты, роспуск парламента и назначение досрочных выборов, вотум недоверия правительству, обращение в конституционный суд и др.

Тоталитарный режим власти не признает никаких политических конфликтов и стремится их не допустить. Если же горизонтальные конфликты в тоталитарной политической системе и случаются, то они приобретают форму заговора или дворцового переворота. При­мером горизонтального конфликта в тоталитарном государстве мо­жет служить факт смещения в 1964 г. с поста первого секретаря ЦК КПСС Н. С. Хрущева. Пленум ЦК КПСС (14 октября 1964 г.), ре­шавший вопрос об освобождении Н. С. Хрущева от занимаемой дол­жности, был внеочередным и собрался в отсутствие своего

Если Вам нужна помощь с академической работой (курсовая, контрольная, диплом, реферат и т.д.), обратитесь к нашим специалистам. Более 90000 специалистов готовы Вам помочь.
Бесплатные корректировки и доработки. Бесплатная оценка стоимости работы.

Поможем написать работу на аналогичную тему

Получить выполненную работу или консультацию специалиста по вашему учебному проекту
Нужна помощь в написании работы?
Мы - биржа профессиональных авторов (преподавателей и доцентов вузов). Пишем статьи РИНЦ, ВАК, Scopus. Помогаем в публикации. Правки вносим бесплатно.

Похожие рефераты: