Макс Шелер Ordo Amoris

к тому же подлежать исследованию, которое рассматривает их не как предметы внутреннего восприятия, но берет в их живом совершении, так что мы видим, что они подра­зумевают, какова их интенция. Но при этом мы должны отре­шиться от конкретной взаимосвязи с мыслящей индивидуаль­ностью и ориентироваться только на различие их сущностей насколько ему сопутствует различие в постигае­мых этой индивидуальностью вещах и реальных связях. Структуры идеальных предметных связей, теорем, отношений вывода между теоремами, дедуктивных теорий, а соответственно, тех актов, посредством которых стано­вятся постижимыми эти реальные логические связи, — все это за­дача для логики.

Но ограничивать это рассмотрение лишь мышлением и препоручать всю остающуюся часть духа психологии — произвол бесп­римерный. При этом предпосылка здесь такова, что всякое непос­редственное отношение к предметам подобает лишь мыслитель­ному акту и всякое иное отношение к ним: посредством созерца­ния и его модусов, посредством стремления, чувствования, любви-ненависти осуществляется лишь благодаря эффекту опосредования, совершаемому мыслительным актом, который относит к предметам данное во внутреннем восприятии содержание (в эмоциональной сфере это состояние чувств). Но фактически мы прежде всего живем со всею полнотой нашего духа в вещах, в мире, и во всякого рода актах, в том числе и нелогических, мы обретаем опыт, ничего общего не имеющий с опы­том того, что совершается в нас во время совершения акта. Опыт, который раскрывается лишь в нравственном борении с сопротив­лениями мира и нашей природы, который открывается перед на­ми в ходе исполнения религиозных актов, веры, моления, почита­ния, любви, который становится нашим опытом в сознании худо­жественного творения и эстетического наслаждения, — этот опыт непосредственно дает нам содержания и содержательные связи, которых вообще нет с точки зрения чистого мышления (сколько бы ни было у нас возможностей сделать предметом мышления уже отгоревшее) и которые точно так же нельзя обнаружить и в нас самих, в направленности внутреннего восприятия. И если фи­лософия именно поэтому не признает и a priori отрицает притяза­ние на трансценденцию, свойственное и всем нелогическим актам или же допускает такое притязание, помимо актов мышления, лишь для тех актов непосредственно-наглядного познавания, кото­рые в сфере теории и науки доставляют нам материал для мыш­ления, то она приговаривает себя самое к слепоте по отношению к целым царствам реальных связей, доступ к которым сущностно не сопряжен с рассудочными актами духа; она подобна тому чело­веку, который, имея здоровые глаза, закрыл бы их и вознамерил­ся воспринимать цвета лишь ушами или носом!

Конечно, порядок сердца не содержит упорядочения всех фак­тических благ и зол, которые мы способны любить и ненавидеть. Напротив, даже в мире ценностей и благ и отнесенных к ним ак­тов любви имеется основополагающее различие между случайны­ми, а потому изменчивыми, и сущностными, или постоянны­ми, закономерностями шкалы рангов и предпочтения. Сущностные и постоянные законы порядка рангов и законы предпочте­ния имеются лишь применительно к оторванным от их случай­ных, реальных носителей ценностным качествам и сферам их мо­дальности, в то время как комбинация этих качеств, в которую они вступают в фактических благах, их присутствие или неприсутствие в фактической системе благ какого-то человека или союза, их ощутимость для определенного круга людей, способ их распределения на действительное присутствие наличных вещей, их становление или нестановление нормами во­ли и целями воли может произвольно меняться от объекта к субъекту, от эпохи к эпохе, от союза к союзу. Этот род изменений уже не очевиден; он доступен лишь описанию и каузальному объяснению на основе индукции и только вероятностным и гипотети­ческим образом. Таково и здесь чудо нашего мира: через сущностностное познание и познание сущностной структуры в обра­зах этого фактического, действительного мира мы способны поз­нать не только конституцию этого действительного мира, но и сущностную конституцию также всякого возможного мира, то есть и скрытой для нашей ограниченной организации как живых существ и потому трансцендентной нам действитель­ности. То есть и здесь, в сфере души и ее благ мы способны как бы проникнуть взором сквозь случайно действительные движения души и наши случайно действительные, известные нам области благ к вечному закону и каркасу строения, заключающему в себе все возможные души и все возможные миры благ. И в этом на­шем мире он тоже представляется и отражается лишь здесь и там, без какого бы то ни было выведения из этого мира в смысле ин­дуктивной абстракции и индукции, или же только дедукции из са­мостоятельно значимых или полученных путем индукции общих положений. Итак, в переживаниях психофизической единицы жизни, называемой «человеком», мы обнаруживаем идею духа, который как таковой не содержит никаких ограничении, свой­ственных человеческой организации: а в фактических вещных благах мы обнаруживаем ранговые соотношения ценностей, кото­рые значимы независимо от особенностей этих вещных благ, ма­териала, из которого они сотворены, казуальных законов их ста­новления и происхождения.

Это важное различие между сущностным и случайным, посто­янным и изменчивым, значимым также и по ту сторону и помимо нашего фактически возможного опыта и ограниченным кругом этого опыта не имеет ничего общего с совершенно иной противо­положностью между единичным и всеобщий, например, между единичным и универсальным суждением о фактах и отношениях (последний случай — это так называемые законы природы). Все законы природы, например, тоже относятся к сфере «случайных истин» и имеют лишь вероятностную достоверность. А с другой стороны, очевидное сущностное познание вполне может, примени­тельно к бытийственной или ценностной сфере предметов, затро­нуть и уникальное, индивидуальное наличное бытие или ценност­ное бытие. Поэтому мы вправе мыслить такое ступенчатое распо­ложение достойного любви как общезначимого (а в его составе — того, что достойно любви для всякого индивида, как обособленно­го, так и соединенного с другими в союзе), что каждый предмет, если сорвать с него покровы случайности и рассматривать сооб­разно его сущности, занимает в этом ряду совершенно определен­ное и единственное в своем роде место — место, которому со­ответствует совершенно определенным образом нюансированное движение души к этому предмету. Если мы «попадаем» в это мес­то, мы любим правильно и упорядочение; если места путаются, если под влиянием страстей и влечений ступенчатый порядок ран­гов рушится, паша любовь оказывается неправильной и неупоря­доченной.

Эта «правильность» подчинена разного рода масштабам. Я назову здесь лишь некоторые. Наша душа пребывает в метафизическом заблуждении, если она любит некий предмет (один из тех, которые имеют некоторым образом и в некоторой степени отно­сительную ценность) так, как следовало бы любить лишь пред­мет, имеющий абсолютную ценность, т. е. если человек произво­дит такую ценностную идентификацию духовного ядра своей лич­ности с этим предметом, что оказывается, по существу, в отноше­нии веры и поклонения ему, т.е. ложно обожествляет его, точнее же: творит из него идол. Далее, на опреде­ленной ступени ценностной относительности (которая как таковая правильно ощущается и оценивается) предметом более высокой ценности могут все-таки пренебречь в пользу предмета более низ­кой ценности. Любовь к предмету может быть хотя и правильного рода, но при этом духовному оку не откроется или откроется не целиком (от нуля до бесконечности) вся полнота того, что достой­но в нем любви. Тогда любовь не адекватна предмету — и здесь возможны ступени увеличения адекватности, начиная от слепой любви и кончая вполне адекватной или совершенно ясновидящей любовью. Но дело всегда обстоит так, что противоположный любви акт не­нависти, или эмоционального отрицания ценности, а потому так­же и эмоционального отрицания наличного бытия, является лишь следствием в некотором смысле неправильной и хаотичной любви: сколь бы ни были богаты и многообразны причины, воз­буждающие ненависть или требующие ненависти контексты нега­тивной ценности, но одна закономерность про­низывает всякую ненависть. Она состоит в том, что основой каж­дого акта ненависти является акт любви, без которого первый терял бы смысл. Мы даже можем сказать следующее: так как об­щим для любви и ненависти является момент сильной заинтересо­ванности в предмете как носителе ценности вообще, в противоположность зоне индифференции г, то всякая заинтересованность (коль скоро для противоположного нет особых оснований, пред­полагаемых неким ложным выстраиванием ступеней заинтересо­ванности) есть изначально позитивная заинтересованность, или состояние любви.

Верно, конечно, что это положение о примате любви над нена­вистью и отрицание равноизначальности обоих основных эмоцио­нальных актов часто ложно интерпретировалось и еще чаще ложно обосновывалось. Так, например, оно не может означать, что всякую вещь, которую мы ненавидим, мы прежде должны бы­ли любить, то есть что ненависть есть превращенная любовь. Как бы часто нам ни случалось делать это наблюдение, в особенности, что касается любви к человеку, не менее часто и противополож­ное наблюдение, что вещь уже при первом своем появлении вы­зывает ненависть, человек начинает ненавидеть тут же, с первого взгляда. Но, видимо, существует закон, что особого рода позитив­ный ценностный контекст, относительно ко­торого этот человек представляет собой носителя соответствующе­го негативного ценностного контекста, т. е. носителя антиценности, должен образовывать содержа­ние акта любви, чтобы соответствующий факт ненависти стал возможным. И потому ненависть всегда основывается на разочаровании в том, что некий ценностный контекст, который интенционально (и по­тому — еще не в форме акта ожидания) был заключен в духе, — сбылся или не сбылся в действительности. При этом основанием для возбуждения такой ненависти может быть как наличие кон­текста негативной ценности, так и отсутствие или недостаточность - позитивного ценностного контекста. Итак, мы не говорим, что не­гативные ценностные контексты не суть столь же позитивные обстояния, как и (позитивные) ценностные контексты, но только как бы нехватка этих последних. Это — совершенно произвольное утверждение метафизического оптимизма, подоб­но тому, как утверждение, что все контексты ценности основываются на исчезновении, неприсутствии контекстов негативной ценности, есть столь же произвольное ут­верждение метафизического пессимизма. Противоречие имело бы место лишь в том случае, если бы всякое знакомство с (позитивным) злом обязательно должно было еще и вызывать нена­висть — это, однако, совсем не так. Ибо зло может также быть только констатировано, при определенных обстоятельствах оно может быть даже любимо, коль скоро оно как зло низшего разря­да служит, например, условием того, чтобы сбылось некое благо более высокого разряда или некое нравственное благо, причем та­кое условие оно представляет собой не только случайным, но и сущностным образом.

Итак, любовь и ненависть суть, правда; противоположные эмоци­ональные способы поведения — так что совершенно невозможно в аспекте одной и той же ценности любить и ненавидеть в одном акте одно и то же, — но они не суть равноизначальные способы поведения. Наше сердце первично предопределено любить, а не ненавидеть: ненависть есть лишь реакция на, в некотором смысле, ложную любовь. Часто говорится, и это стало уже почти поговор­кой, что тот, кто не умеет ненавидеть, не может и любить, но это неправильно. Совсем наоборот: тот, кто не умеет любить, не мо­жет и ненавидеть. Поэтому лишь к становлению мнимой любви, но не любви действительной относится и та закономерность в ис­токах любви, которая состоит в том, что все, «любимое» таким образом, любимо лишь в качестве про­тивоположности иному, уже ненавидимому. При этом и человек тоже изначально любил те вещи, которые в этом своем состоянии он ненавидит, — и только ненависть, направлен­ная на необладание ими или на свое бессилие их заполучить вто­ричным образом, излучается и на эти вещи.

Нельзя делать и такого вывода, что ненависть необходимо связана с личной виной — виной ненавидящего. А ненавидит в силу сму­щения в строе любви. Но это смущение не обязательно положено или вызвано А. Могли сделать это также и В, С и D и т.д., или же те союзы, к которым принадлежит А. Поскольку любовь существенно необходимым образом предопределя­ет встречную любовь и взаимную любовь, а ненависть — встреч­ную ненависть и взаимную ненависть, то исходным пунктом нена­висти может быть в принципе любое место во всем человеческом сообществе, вследствие смущения в ordo amoris, каковое смущение словно бы отдалено от А опосредованиями произвольно длин­ных промежуточных цепочек каузального рода. Итак, дело не в том, что всякую ненависть вследствие «смущения» обусловливает и тот, кто ненавидит. Мы только говорим, что если в мире есть ненависть, то в мире должно быть и смущение в строе любви. Итак, ненависть всегда и повсюду есть восстание нашего сердца и души против нарушения ordo amoris — все равно, идет ли речь о едва слышимом зарождении ненависти в сердце индивида или же о том, как ненависть проходит по земле насильственными революциями и направляется на господствующие слои. Человек не может ненавидеть, не обнаруживая, что носитель негативной ценности занимает, по общей оценке, или притязает занять место, которое, согласно объективному порядку, предписанному вещам порядком достойного в них любви, подобает носителю ценнос­ти, — или же что благо низшего разряда занимает место блага высшего разряда (или наоборот). В другом месте мы рассмотрели отношение актов любви и ненависти к актам познавания и к ак­там сферы стремления и воли.

Мы установили, что и акты любви и акты ненависти обладают приматом относительно этих последних. Тождественная как в ак­тах любви, так и ненависти «заинтересованность в» — которая, в конечном счете, управляет и руководствует даже актами внима­ния, еще слепыми к ценностям, — оказалась у нас фундаменталь­ным условием совершения любого акта познавания, будь то в сфере образной или мыслительной, и лишь поскольку сама заин­тересованность изначально в большей мере есть заинтересован­ность любви, чем ненависти, мы могли также говорить о прима­те любви относительно познания. В то время как акты вожде­ления и отвращения, равно как и собственно акты воли, всякий раз оказывались фундированы актами познания (представления и суждения), эти последние были, со своей стороны, все же обус­ловлены опять-таки актами заинтересованности, а тем самым — любви или ненависти, с подобающей им направленностью на цен­ность, и притом еще независимо от дифференцирующего их поз­нания. Ни в одном из обоих этих случаев собственная природа ак­тов познавания и вожделения, а также соответствующие им осо­бые закономерности, не должны были подвергаться сомнению или даже пониматься таким образом, что они составлены или в ка­ком-то смысле выведены из актов любви и ненависти. Тем самым следовало лишь обозначить, каков порядок фондирования в исто­ке происхождения актов из целого личности и ее потенций.

Но ведь наряду с этими духовно-душевными основными классами актов имеются еще и ряды не ценностно-интенциональных само­чувствии и весьма сложные аффекты и страсти. Об их отношении к любви и ненависти следует еще кое-что сказать.

Самочувствия (слепые к ценностям чувства) — простейшие из этих процессов — в своем возникновении и прохождении зависят от актов любви и ненависти точно так же, как и, но большей час­ти, от актов стремления и веления, но они не столь же непосред­ственно и прямо зависят от представлений и их предметов. Они постоянно указывают на то, какое в настоящий момент существу­ет отношение между интенционально содержащимися в актах любви и ненависти ценностными и негативно-ценностными ка­чествами и (лишь интимно-душевным или реальным) осуществле­нием этих ценностей посредством стремления и его разновиднос­тей. Так, например, мы радуемся не вообще удовлетворению пли тому, что удовлетворено вожделение и отвращение. [Мы радуем­ся] только при таком удовлетворении, поскольку «стремление к чему-то» есть стремление к любимому, а отвраще­ние, соответственно, — к чему-то, что мы ненавидим. Одно толь­ко удовлетворение стремления к ненавистному может быть связа­но и с сильнейшим неудовольствием и печалью, равно как и неу­довлетворенность устремления может доставить удовольствие, ес­ли стремиться к ненавидимому. Итак, самочувствия суть признаки дисгармонии пли гармонии нашего мира любви и ненависти с процессом и результатами наших вожделений и актов воли. Итак, любовь и ненависть вообще нельзя сводить (как это часто делалось) к последовательностям наших самочувствий относительно представляемых и мыслимых объектов. Напротив, сами эти последовательности полностью обусловлены состояниями любви и ненависти, которые определены направленностью, целью и ценнос­тью, а также данными в них мирами объектов. Любимая вещь су­ществует или присутствует или посредством нашего ведения и де­яния поступает в наше владение, а вещь ненавидимая, соответ­ственно, перестает быть или удаляется от нас или посредством на­шего воления и деяния уничтожается — вот отчего и чему мы ра­дуемся. И это относится как к упорядоченной любви, так и к неу­порядоченной и смущенной. Самочувствия суть прежде всего эхо опыта постижения мира, проделываемого нами в любви и нена­висти к вещам. А во-вторых, они суть зависимые переменные проявления нашей водящей и деятельной жизни, которую мы опять-таки осуществляем в мире на основе направленности на мир нашей любви и ненависти — причем, конечно, в мир должно включаться и наше тело, а также наш внутренне воспринимаемый душевный внутренний мир. При этом самый непосредственный источник самочувствий образуют, прежде всего, гармония и столкно­вение фактических вожделений в некоторой направленности люб­ви или, соответственно, ненависти. Чувства, правда, не «суть», они, однако, основываются на меняющихся между собой отноше­ниях актов устремления (а вовсе не представлений, как совер­шенно ложно заявляет гербарт), причем всегда в телеологическом отношении применительно к любимому и ненавидимому. Итак, и речи быть не может ни об «ориентированности» актов любви и не­нависти на самочувствия, ни об «ориентированности» такого рода актов на акты вожделения и воли. Любовь и ненависть изначальнее и того, и другого — хотя акты любви и ненависти непосред­ственно правят вожделеющей жизнью как самочувствиями, кото­рые уже суть зависимые переменные опыта нашей устремленнос­ти.

Итак, жизнь самочувствий независима от представляемых, воспринимаемых, мыслимых объектных содержаний. В зависи­мости от того, устремлен ли А к тем содержаниям (или отвращен от них), которые (в самом широком смысле слова) представляют­ся, и в зависимости от того, гармонирует или дисгармонирует эта устремленность или отвращение с направленностью его любви и ненависти, эти содержания и их отношения пробуждают принци­пиально различные чувства, — причем возмож­но, конечно, что, например, подобное (у людей) удовлетворение, допустим, золотым сечением, также восходит к подобной любви к этому объекту. Также и несомненное наличие таких самочув­ствии, которые являются безобъектными или же объекты, кото­рых в произвольной мере неопределенны и расплывчаты, частое самовопрошание: с чем же, собственно, с каким событием следует соотносить данное чувство, наконец, факты, уже акцентирован­ные наловски, а недавно вновь подтвержденные для случая «чу­вственных восприятий» (в особенности боли), факты проявлений чувств, совершенно изолированных от основ ощущения и восприя­тия, часто данных еще до наступления, обычно сопровождающего их ощущения, часто продолжающихся и после его исчезнове­ния — все это указывает на далеко идущую независимость чув­ственных фактов от бытия и сопряжения представлений.

Некоторые чувства переживаются как непосредственно про­бужденные объектами состояния постольку, поскольку им не предшествовало никакого устремления или сопротивления, удов­летворение или неудовлетворение которого они могли бы собой представлять, — таково решающее возражение лишь против известной теории, основывающей чувства на воле. Для нас оно не значимо, ибо даже в этом случае еще наличествуют любовь и не­нависть и всегда данный в них интерес, то есть всеобщая схваты­вающая ценности внимательность вообще. Но тогда интерес все время соопределяет объект как факт представления, между тем как чувство удовольствия и неудовольствия, возбуждаемое объек­том, зависит от качества этого интереса, от того, любовь или не­нависть составляет его природу. Итак, в этих случаях чувство то­же зависит отнюдь не от устремления и сопротивления, но, весь­ма вероятно, от движений любви и ненависти, согласно тезису, что любимое приносит нам удовольствие, а ненавидимое причиня­ет неудовольствие, и что вместе с предшествующим изменением нашей любви и нашей ненависти меняется и качество самочув­ствия. Так, например, любовь к боли даже снимает в ощущении чувства боли все, что превосходит ощущение, что выходит в боли за пределы сверлящего, режущего, горящего, колющего — и превращает это в свойство приятности.

Только исходя из этого отношения обусловленности, в котором пребывают в связи с любовью и ненавистью самочувствия, — со­ответственно, свидетельствуя либо об отношении воспринимае­мых, представляемых и мыслимых предметов к той или иной на­правленности любви и ненависти человека, либо об отношении того или иного рода успеха или неудачи во внутренней и внешней реализации ценностей, данных в любви и ненависти, в предметах представления или восприятия, — только исходя из всего этого можно вполне представить себе необычайное многообразие этих состояний в одних и тех же окружающих условиях у различных индивидов, народов и рас. Фактическое строение градаций инте­ресов и направленностей любви и ненависти в переживающем субъекте как раз и фиксирует с самого начала область возможных для него самочувствий. Вместе с градациями и направленностями меняются и эти области.

Не только самочувствиями, но и аффектами и страстями правят любовь и ненависть, которые, в свою очередь, ни аффектами, ни страстями считаться не могут. При этом под «аффектами» я понимаю обычно всякий раз по-разному состав­ленные, обнаруживающиеся в типичных выразительных проявле­ниях, в острой форме следующие друг за другом сильные самочув­ствия, по существу, чувственного и витального происхождения, сопровождаемые сильными, переходящими в выражение импульсами влечения и органическими ощущениями. При этом им свой­ственна характерная слепота относительно тех предметов, кото­рые их возбуждают, и нет специфического интенционального от­ношения к ним. «Страсти», напротив, суть нечто совершенно иное. В первую очередь, они приковывают непроизвольное — и распо­ложенное ниже сферы избирательного воления — стремление и сопротивление человека к определенным функциональным деятельностным и поведенческим сферам, отличающимся особой ка­тегорией ценностного качества, сквозь призму которой человек преимущественно и смотрит на мир. Аффект остр и по существу пассивен — страсть есть постоянная потенция и, по своей приро­де, активна и агрессивна. Аффект по существу слеп, это состоя­ние — страсть. Хотя она односторонняя и изолирующая, но она зряча относительно ценностей, это сильное, длительное движение импульсивной жизни в этом ценностно специализированном на­правлении. Нет ничего великого без большой страсти _ но все великое свершается, конечно, без аффекта. Аффект есть по преи­муществу процесс в сфере Я как тела, между тем как исходный пункт страсти — в более глубоко расположенном витальном цен­тре «души».

В этом сочинении аффекты не представляют для нас особого интереса. Напротив, страсти здесь важны чрезвычайно. И потому лишь о них следует еще кое-что сказать. «Отнимите любовь — и нет больше страсти; но допустите любовь — и она заставит воскреснуть все страсти», — говорит Боссюэ.

Если Вам нужна помощь с академической работой (курсовая, контрольная, диплом, реферат и т.д.), обратитесь к нашим специалистам. Более 90000 специалистов готовы Вам помочь.
Бесплатные корректировки и доработки. Бесплатная оценка стоимости работы.

Поможем написать работу на аналогичную тему

Получить выполненную работу или консультацию специалиста по вашему учебному проекту
Нужна помощь в написании работы?
Мы - биржа профессиональных авторов (преподавателей и доцентов вузов). Пишем статьи РИНЦ, ВАК, Scopus. Помогаем в публикации. Правки вносим бесплатно.

Похожие рефераты: