Анна Ахматова
"Поздняя" Ахматова нередко пишет о "ранней" (Самый яркий пример – "Поэма без героя") и как будто даже соперничает с ней. Ее парадоксальное двустишие:
Молитесь на ночь, чтобы вам
Вдруг не проснуться знаменитым, –
едва ли можно расценивать как кокетство. Не случайно и ее преклонение перед Иннокентием Анненским, поэзию которого она оценивала очень высоко.
А тот, кого учителем считаю,
Как тень прошел и тени не оставил,
Весь яд впитал, всю эту одурь выпил,
И славы ждал, и славы не дождался,
Кто был предвестьем, предзнаменованьем,
Всех пожалел, во всех вдохнул томленье –
И задохнулся… ("Учитель")
Анненского нельзя назвать неудачником. Безвестность была во многом его сознательным выбором: старший брат, имевший на него большое влияние, в свое время дал ему совет до тридцати лет вообще не печататься. И в самом деле, по-человечески печальная судьба "учителя" оказалась благотворной для его наследия: он был сразу воспринят в высших своих достижениях. Ранняя же слава писателя, как правило, коварна: впечатление от первых, возможно, еще несовершенных, творений заслоняет в сознании читателей его последующий рост, а если писатель опережает свое время, то пропасть непонимания между ним и читательской аудиторией становится еще более разительной. Так случилось и с Ахматовой. До сих пор ее имя в значительной степени ассоциируется с ее ранними стихами. Если попросить кого-то вспомнить самые известные ее произведения, скорее всего это будут "Сероглазый король", или "Песня последней встречи" со строками: "…Я на правую руку надела // Перчатку с левой руки" и т. п. Эти стихи – из первого ее сборника "Вечер" (1912 г.), о котором сама поэтесса вспоминала с раздражением. "Эти бедные стихи пустейшей девочки почему-то перепечатываются тринадцатый раз (если я видела все контрафакционные издания). Появились они и на некоторых иностранных языках. Сама девочка (насколько я помню) не предрекала им такой судьбы и прятала под диванные подушки номера журналов, где они впервые были напечатаны, "чтобы не расстраиваться". От огорчения, что "Вечер" появился, она даже уехала в Италию (1912 год, весна), а сидя в трамвае, думала, глядя на соседей: "Какие они счастливые – у них не выходит книжка" (Pro domo sua, 176).
Конечно, Ахматова гиперкритична к своему раннему творчеству. Ее первые стихи уже обладали высокими художественными достоинствами, среди них уже встречались настоящие шедевры – потому их и приняли с восторгом. Но все же то исключительное место, которое Ахматова почти сразу заняла в поэзии, досталось ей отчасти потому, что ее первые стихи отвечали требованиям эпохи. Вскоре утвердилось мнение, что Ахматова – первая русская поэтесса – не только по значению, но даже и по факту выступления в литературе. "Единственная достойная предшественница ее, Зинаида Гиппиус, с первых же строчек всячески старалась вытравить из своей поэзии всякую "женскость", глядя на нее, как на досадную случайность, – и если писала стихи от первого лица "я", то неизменно с мужским окончанием в глаголах" (Адамович Г. Критическая проза. М., 1996. С. 209). Это мнение нельзя признать справедливым. Как сказал некогда Цицерон, "Nihil est simul et inventum, et perfectum, nec dubitari debet, quin fuerint ante Homerum poetae" То же можно сказать и о "женской поэзии" в русской литературе. Творчество Ахматовой – не начало, а итог ее развития, и пренебрежительно отрицать значение Каролины Павловой, Юлии Жадовской, Мирры Лохвицкой могли только люди поколения Ахматовой, (к их числу принадлежали и Адамович, и Чуковский, и Недоброво, и многие другие ее критики, до небес возвысившие ее раннее творчество), бунтовавшие против старых авторитетов, но с большой оглядкой на авторитет самоуверенной и язвительной Гиппиус.
Если рассматривать камерную лирику ранней Ахматовой как "книгу женской души" это, может быть, лестно для той "девочки", какой Анна Горенко-Гумилева была в 1910-е гг., но довольно нелицеприятно и для зрелой Ахматовой, и, прежде всего, для самой "женской души". Поэтессы XIX века, может быть, не достигали такого формального совершенства, но их "женское сердце" неизмеримо выше и чище, чем у более знаменитых последовательниц. Впрочем, и Цветаева, которую в те годы еще не называли гениальной и нередко упрекали в отсутствии вкуса, пожалуй, более "женщина" в своем творчестве, чем Ахматова. Ахматова была во многом нетипичной женщиной в жизни и ее "нетипичные" свойства отразились в ее стихах. Ее раннюю лирику называли поэзией "несчастной любви" (или несчастной любви как способа проникновения в личность человека). Между тем, это поэзия не столько несчастной любви, сколько неспособности к нормальной женской любви – любви к мужчине и любви к ребенку, преданной и жертвенной, забывающей себя. "Женская душа" Ахматовой – это всего лишь часть женской души, прохладная, эгоистичная и рационалистичная, постоянно любующаяся собой и подчеркивающая свою самость. К несчастью, именно эта "душа" стала идеалом XX века, и именно поэтому "женская лирика" Ахматовой вызвала столько подражаний, нередко неуклюжих, саму ее сильно раздражавших.
Могла ли Биче, словно Дант, творить,
Или Лаура жар любви восславить?
Я научила женщин говорить,
Но Боже, как их замолчать заставить?
"Подахматовки", писавшие: "Я туфлю с левой ноги // На правую ногу надела" – это, конечно, пародийный, и едва ли бывший в действительности вариант. Но тип женщины XX века, равнодушной жены, меняющей увлечения, как перчатки, и "дурной матери", сложившийся в той среде, к которой принадлежала Ахматова – это совсем не смешная, а очень грустная реальность нового времени. Ахматовой нужно отдать должное: она осуждала эти свойства в самой себе.
"Доля матери – светлая пытка,
Я достойна ее не была" ("Где, высокая, твой цыганенок…") –
Это слова лирической героини, ребенок которой умер, но нет сомнения, что Ахматова говорит это и о себе: беспокойство о сыне, отданном в чужие руки, в стихах сгущается в мысль о его гибели. "Апологеты" Ахматовой пытались возвысить ее и в этом: дескать, сына у нее отняли против ее воли. Свекровь сказала ей: "Ты, Анечка, молодая, красивая, – куда тебе ребенка?" Гумилев тоже был за то, чтобы отдать Леву бабушке и Ахматова не сумела настоять. Но совместить роль матери маленького ребенка с ролью председательницы поэтических оргий получалось только в стихах Блока. Так что скорее права Аманда Хейт: "Сознавая свою неспособность быть хорошей матерью, Ахматова предоставила воспитание сына своей свекрови, не слишком жаловавшей невестку; так она "потеряла" сына. (Хейт А. Поэтическое странствие. С. 46).
В 1918 г. Бунин написал эпиграмму "Поэтесса". Он никогда не афишировал, что она относится к Ахматовой, но его близкие это понимали, и сама Ахматова была убеждена, что это о ней.
Большая муфта. Бледная щека,
Прижатая к ней томно и любовно.
Углом колени, узкая рука…
Нервна, притворна и бескровна.
Все принца ждет, которого все нет,
Глядит с мольбою, горестно и смутно:
"Пучков, прочтите новый триолет…"
Скучна, беспола и распутна.
Бунин нередко бывал несправедлив к своим современникам. То, что он изобразил, есть, собственно, портрет не Ахматовой, а "подахматовки", не имеющей ни внутреннего содержания, ни гражданского мужества, ни исторического мышления своего "оригинала", но унаследовавшей типичные его недостатки. Принимая во внимания этот "портрет", понимаешь, почему Ахматова не выносила слово "поэтесса". Впрочем, ей не была чужда типично-женская слабость: ревнивая неприязнь к представительницам своего пола. "Я часто замечала, – писала литературовед Э.Г. Герштейн, – что перед женщинами Анна Андреевна рисовалась, делала неприступную физиономию, произносила отточенные фразы и подавляла важным молчанием. А когда я заставала ее в обществе мужчин, меня всегда заново поражало простое, умное и грустное выражение ее лица. В мужском обществе она шутила весело и по-товарищески" (воспоминания Э.Г. Герштейн – ВА. С. 218).
К счастью, значение Ахматовой не исчерпывается ее "книгой женской души". Еще один ее парадокс: будучи весьма далека от христианского идеала в своей частной женской жизни, в общественной позиции, занятой ею в годы революции, гражданской войны и всех последующих советских десятилетий она возвысилась почти до высот исповедничества, и ее подвиг верности распятой России по характеру был чисто женским – сравнимым с подвигом жен-мироносиц у креста и гроба распятого Господа.
Этот свой подвиг она, видимо, предчувствовала еще в юности. Не случайно из ранних своих стихов больше всего она любила то, которое сама до конца не понимала.
Я пришла тебя сменить, сестра,
У лесного, у высокого костра.
Поредели твои волосы. Глаза
Замутила, затуманила слеза.
Ты уже не понимаешь пенья птиц,
Ты ни звезд не замечаешь, ни зарниц.
И давно удары бубна не слышны,
А я знаю, ты боишься тишины.
Я пришла тебя сменить, сестра,
У лесного, у высокого костра".
"Ты пришла меня похоронить.
Где же заступ твой и где лопата?
Только флейта в руках твоих.
Я не буду тебя винить,
Разве жаль, что давно, когда-то,
Навсегда мой голос затих.
Мои одежды надень,
Позабудь о своей тревоге,
Дай ветру кудрями играть.
Ты пахнешь, как пахнет сирень,
А пришла по трудной дороге,
Чтобы здесь озаренной стать".
И одна ушла, уступая,
Уступая место другой.
И неверно брела, как слепая,
Незнакомой узкой тропой.
И все чудилось ей, что пламя
Близко… бубен держит рука.
И она, как белое знамя,
И она, как свет маяка.
24 октября 1912 г.
Царское село
Неблагодарное занятие толковать стихи, которых не понимал сам автор. Но все же попытка истолкования притягивает некие ключевые слова, которые делают непонятное понятным хотя бы отчасти. Первая героиня – пророчица, вторая – вероятно, муза (значит, пророчица – женщина-поэт). В начале она почему-то утрачивает свои пророческие способности и не может совершать служение, но, уступив место музе и покидая свой пророческий "пост", она обретает то, что утратила, и несет свет другим. Яснее едва ли можно что-то сказать, но в этом смутном откровении, данном "царскосельской веселой грешнице", прообразуется будущий путь поэта Анны Ахматовой.
"Настоящий двадцатый век"
Свой второй сборник –"Четки" – Ахматова оценивала выше, чем "Вечер". "Книга вышла 15 марта 1914 г. старого стиля – вспоминала она. – и жизни ей было отпущено примерно 6 недель. В начале мая петербургский сезон начинал замирать, все понемногу разъезжались. На этот раз расставание с Петербургом оказалось вечным. Мы вернулись уже не в Петербург, а в Петроград, из 19 в. сразу попали в 20-й, все стало иным, начиная с облика города. Казалось, маленькая книга любовной лирики начинающего автора должна была потонуть в мировых событиях. С "Четками" этого не случилось" (Pro domo sua. С. 202).
Грань, разделившую века, она чувствовала очень остро: "XX век начался осенью 1914 года вместе с войной, так же как XIX начался Венским конгрессом. Календарные даты значения не имеют. Несомненно, символизм – явление XIX века. Наш бунт против символизма совершенно правомерен, потому что мы чувствовали себя людьми XX века и не хотели оставаться в предыдущем (Там же. С. 176).
Уже в начале войны, когда патриоты пребывали в воодушевлении, а противники режима обличали правительство, Ахматова мудрым женским чутьем почувствовала, что начинающаяся война – беда для России. Ее стихи тех дней полны тревоги.
1.
Пахнет гарью. Четыре недели
Торф сухой по болотам горит.
Даже птицы сегодня не пели,
И осина уже не дрожит.
Стало солнце немилостью Божьей,
Дождик с Пасхи полей не кропил.
Приходил одноногий прохожий
И один на дворе говорил:
"Сроки страшные близятся. Скоро
Станет тесно от свежих могил.
Ждите глада, и труса, и моря,
И затменья небесных светил.
Только нашей земли не разделит
На потеху себе супостат:
Богородица белый расстелет
Над скорбями великими плат.
2.
Можжевельника запах сладкий
От горящих лесов летит.
Над ребятами стонут солдатки,
Вдовий плач по деревне звенит.
Не напрасно молебны служились,
О дожде тосковала земля!
Красной влагой тепло окропились
Затоптанные поля.
Низко, низко небо пустое,
И голос молящего тих:
"Ранят Тело Твое пресвятое,
Мечут жребий о ризах твоих". (июль 1914 г.)
В этом стихотворении уже чувствуется, что одна "сестра" пришла сменить другую, и удивительно, что стихи эти написаны той самой молодой женщиной, которая изображена на портрете Альтмана и которая по-прежнему рассматривает в зеркале свои жесты и чувства.
Хотя Ахматова и Гумилев взаимно отдалились, но все-таки он был ее муж, и то, что муж ее ушел воевать давало ей возможность прочувствовать боль и тревогу множества русских женщин, чьи близкие каждый день подвергали себя опасности. Тем не менее в эти годы Ахматова уже жила своей отдельной жизнью, и как раз в годы войны ей пришлось встретить человека, отношения с которым тоже не сложились, но который стал адресатом многих ее стихов и ее идейным оппонентом. Речь идет о художнике и поэте Борисе Васильевиче Анрeпе (1883 – 1969).
Анреп представлял собой тип русского европейца, западника. Он с юности был связан с Англией (где учился в частных школах), несколько лет жил в Париже, в Россию наведывался изредка, хотя при этом состоял в русской армии офицером запаса. Некоторыми чертами он напоминал Гумилева – тоже был храбр до безрассудства, отчего в 1915 г. по собственной воле приехал, чтобы принять участие в боевых действиях. Ахматова познакомилась с ним в 1915 или 1916 г. (даты рознятся), и познакомил их общий друг – Николай Владимирович Недоброво (1882 – 1919), ранее много писавший Анрепу об Ахматовой в письмах.
Об отношениях Ахматовой с Недоброво надо сказать отдельно, потому что это – пример драматической "невстречи", каких много в ее стихах. В начале знакомства Ахматова ненадолго им увлеклась, но ее увлечение быстро сменилось простой дружеской привязанностью, в то время как Недоброво со временем стал испытывать к ней более глубокие чувства. Из всего ее окружения Недоброво, наверное, лучше всех понимал и ее поэзию, и масштаб ее личности. "Перводвижную силу" творчества Ахматовой он видел в "новом умении видеть и любить человека". "Эти муки, жалобы и такое уж крайнее смирение – не слабость ли это духа, не простая ли сентиментальность? Конечно, нет: самое голосоведение Ахматовой, твердое, и уж скорее самоуверенное, самое спокойствие в признании болей и слабостей, самое, наконец, изобилие поэтически претворенных мук, – свидетельствует не о плаксивости по случаю жизненных пустяков, но открывает лирическую душу скорее жесткую, чем слишком мягкую, скорее жестокую, чем слезливую, и уж явно господствующую, а не угнетенную" (Недоброво Н.В. Анна Ахматова. – Анна Ахматова. Pro et contra. Т. 1. СПб. 2001). Эту статью, напечатанную в 1915, а написанную даже раньше – в 1914 г. – Ахматова считала лучшим из всего, что было написано о ее творчестве, и впоследствии сама поражалась дару предвидения ее автора: "Он пишет об авторе Requiem’а, Триптиха, "Полночных стихов", а у него в руках только "Четки" и "У самого моря". Вот что называется настоящей критикой"