Происхождение и мифология Корана
В христианских направлениях, как и у представителей иудаизма, сравнительно долгое время не было достаточной ясности, что за религия ислам и чему учит Коран. Весьма распространенным было представление о том, что новая религия – еще одна христианская секта или ересь. Порой, правда, подобное заблуждение поддерживалось и в XX веке, например в изданиях Ватикана. Так в 1932 г. теоретический журнал Ватикана "Civita Cattolica" в пяти номерах напечатал четыре анонимные статьи, сравнивающие христианство и ислам. Во второй из них - "Ислам и христианство с точки зрения божественного откровения" – Коран выдан за ухудшенную версию Евангелия, а пророк охарактеризован "не как создатель новой религии, а как восстановитель древней веры патриархов и Евангелия Иисуса Христа". В основном негативное отношение католицизма и др. направлений христианства к исламу определялось наличием в его учении и "священной книге" - Коране – резко отрицательных оценок догматов о троице, об Иисусе Христе как богочеловеке, сыне божьем, Марии как богородице и т.п.
Однако тому же папе римскому и главам других христианских церквей пришлось считаться с тем, что ислам стал государственной религией крупных феодальных держав. Ведь ислам был официальной идеологией ряда халифатов, в их числе суннитских Омейядского с центром в Дамаске (661-750), Аббасидского с центром в Багдаде (750 – 1258), Омейядского с центром в Кордове (912 – 1031), исмаилитского Фатимидского с центром в Каире (909-1171), суннитского, второго Аббасидского, с центром в Каире (1261-1517), суннитского Османского с центром в Стамбуле, во главе с султаном-халифом (1517-1923 и, после свержения султаната, до 3 марта 1924 г.) и др.
Из названных халифатов многие распространяли свою власть на огромные территории, не раз обостряли отношения с соседними государствами, прибегали к угрозам или вели войны, стремясь склонить их на свою сторону.
Не случайно еще в раннем средневековье появляются рассказы о посольствах, отправлявшихся в государства, где господствовали мировые религии, в том числе христианство и ислам, для "испытания вер". Известны, например, сообщения и даже довольно детальные рассказы о таких посольствах из Киевской Руси (например, в русской Лаврентьевской летописи начала XVI века под годами 6494 и 6495 (986-987).
В отношении деятелей римско-католической церкви к Корану и исламу не раз проявлялись немалые колебания. Беспокоила, естественно, угрожающая близость держав, где ислам стал государственным вероучением. Вспомним обстановку: на юго-западе - Испания, Кордовский халифат, удельные правители (мулюк ат-тава' иф) XI-XII веков, в Средиземноморье - все государства Магриба8, Северной Африки, многочисленные пиратские базы (впрочем, не только мусульман, но и христиан, а с образованием Османской империи да еще с падением не только Иерусалимского королевства, но позднее и Константинополя, продвижением турок на Балканы и в Центральную Европу, взятием ими Боснии и Герцеговины создавалась прямая угроза не только Греции, но и Италии, территориям папы римского. И действительно, войска османского султана Мехмеда II в 1480 году предприняли завоевание Южной Италии9. Турецкий флот пересек пролив Отранто и взял одноименный город, где вырезал почти все мужское население: "12 тысяч из 22 тысяч жителей…800 человек, отказавшихся принять ислам, были казнены, около 8 тысяч жителей из оставшихся в живых было угнано в рабство". (Новичев А.Д. история Турции. Эпоха феодализма (XI – XVIII века)). Наступил момент, когда вступления турок ожидали не только в Риме, но и в Париже.
В странах Запада и Востока к этому времени все более укреплялись ростки нового…"С падением Константинополя неразрывно связан конец средневековья", - писал Ф. Энгельс. На Руси примерно в это же время, в 1480 году, было окончательно покончено с монголо-татарским игом. Наперекор феодальным усобицам, фанатизму, розни и нетерпимости к людям иной веры, разжигавшейся ретроградами10, ширились торговые и культурные связи между народами. Написанное в одной стране все чаще получало отклик в других странах, более стойкими становились культурные связи, проявлявшиеся в схожих стилистических чертах искусства, архитектуры. В ряде стран Западной и Центральной Европы XV-XVI веков – это эпоха Возрождения (в Италии начавшаяся еще раньше, в XIV веке); одновременно это и эпоха великих географических открытий, способствовавших утверждению идеи шарообразности Земли. В это время и на Востоке, и на Западе рушатся многие задерживавшие развитие человечества ретроградные представления.
Прокладывавшие себе путь требования Нового времени то и дело сталкивались со стремлениями духовной и светской реакции удержать человечество во власти глухой ночи средневековья.
О том, сколь расширился кругозор людей, свидетельствуют труды того времени, даже созданные в весьма сложных условиях. Примером может служить творчество мавра, получившего в Европе широкую известность под именем Льва Африканского, автора обширного "Описания Африки и достопримечательностей, которые в ней есть". Этот труд, впервые изданный в Венеции в 1550 году, и в XX веке публиковался на разных языках немалыми тиражами.
Лев Африканский, полагают, родился в 1489 году в Гранаде (Испания). В раннем детстве, когда объединенные силы католических Кастилии и Арагона в ходе реконсисты разгромили Гранадский эмират и изгнали его мусульманское население, он вместе с родителями оказался в Марокко. Здесь, окончив медресе в Маракеше, он начал многотрудную жизнь, связанную с дальними, полными опасностей путешествиями, в ходе одного из которых попал в плен к корсарам из христиан и был ими подарен римскому папе Льву X Медичи. Тот, оценив познания пленника, ведущего в своих поездках обширный дневник на арабском языке, окрестил его в Риме в 1520. Вскоре Лев Африканский стал преподавать в Болонье арабский язык, и, изучив итальянский, написал на нем несколько трудов, в том числе "Описание Африки". Около 1528 г. вернулся в Тунис, где его след теряется. Есть мнение11, что, "возвратившись в Африку, он вновь вернулся к исламу, т.к. ислам позволяет в исключительных условиях (выполняя требование "осторожности", "спасения") отказываться от своей веры и возвращаться к ней при наступлении возможности".
"Арабские историки придерживаются твердого мнения, - писал Лев Африканский, - что африканцы не обладали иной письменностью, кроме латинской… Некоторые другие наши историки говорят, что африканцы имели собственную письменность, но потом, когда Берберией правили римляне, а затем в течение долгого времени ее синьорами были бежавшие из Италии христиане и затем готы (имеются в виду вандалы, религией которых было арианство), они потеряли ее, ибо подданным полагается следовать обычаям господ, если они желают быть им угодными. То же самое произошло с персами, которые были под властью арабов. Они также потеряли свою письменность, и все их книги были сожжены по приказанию магометанских первосвященников".
Продолжая изыскания о письменности африканцев, он находит подтверждения тому, что "во всей Берберии (в городах, построенных в древности) можно видеть, что все надписи на могилах или на стенах некоторых зданий написаны по-латински и никак иначе нельзя сомневаться, что, когда их враги (африканцев) – римляне овладели этими местами, они по обычаю победителей и для большего унижения африканцев, уничтожили все их документы и надписи, заменив их своими, чтобы вместе с достоинством африканцев уничтожить всякое воспоминание об их прошлом и сохранить одно лишь воспоминание о римском народе. То же самое хотели сделать готы с римскими постройками, арабы – с персидскими, а в настоящее время обычно делают турки в местах, которые они захватили у христиан, разрушая не только прекрасные памятники прошлого и свидетельствующие о величии документы, но даже изображения святых, мужчин и женщин в церквах, которые они там находили".
Все сказанное приводит к твердому выводу: "Не следует удивляться тому, что африканская письменность была утеряна уже 900 лет назад (т.е. во время завоеваний Арабского халифата) и что африканцы употребляют арабскую письменность".
Под его пытливым взором памятники прошлого открывают правду истории, позволяя понять политику завоевателей, какой бы верой они ни прикрывали свою агрессию. Нет "чистых" и "нечистых", а есть слабые и сильные, те, что побеждали, и те, что оказались покоренными.
Политика "войны за веру" - джихада, газавата, - это всегда состояние постоянного устрашения, приносившего и приносящего народам огромный ущерб (вспомним иракско-иранский конфликт, например). При этом обе воюющие страны, обосновывая свои домогательства, ссылаются на один и тот же авторитетный источник – Коран. Так было и во времена Льва Африканского, и значительно раньше, и позже его.
Вспомним Наполеона Бонапарта, его египетскую экспедицию 1798-1801 годов. Еще тайно готовясь к этой экспедиции, Наполеон конфисковал в Риме и установил на борту корабля "Ориент" типографию с арабским шрифтом, а затем взял с собой в экспедицию арабистов и переводчиков, готовивших ему обращения на арабском и др. языках Востока. Выпускались прокламации, заверявшие египтян в любви и верности Наполеона и французов к Корану и вообще исламу.
Наполеон заявил жителям Каира, будто он прибыл в Египет лишь для того, чтобы освободить его население из-под власти тиранов. Бонапарт, обращаясь к чиновничеству, военной, светской и духовной бюрократии Египта, восклицал: "Скажите своему народу, что французы также истинные мусульмане".
Привезенные Бонапартом востоковеды следили и затем, чтобы в выпускаемых французами на арабском и др. восточных языках изданиях не было оскорбительной для мусульман отсебятины, которая была характерна для ряда ранних переводов и комментариев к Корану на европейских языках.
Писалось, что французы - мусульмане, что они почитают Коран и пророка, что они помогли паломникам вернуться (из Мекки и Медины) домой и почтили их, дали коня пешему, накормили голодного и напоили жаждущего. Лишь много позднее в пухлых томах историков Египта можно было прочитать о том, как действительности вели себя эти новоявленные "истинные мусульмане".
Когда обездоленные оккупантами жители Каира подняли против них восстание, оно было жестоко подавлено. "Французы открыли огонь из пушек по жилым кварталам, при этом они особенно стремились попасть в мечеть ал-Азхар (мечеть и высшая богословская школа, основанная в X веке). Французы проникли в мечеть ал-Азхар, причем въехали туда верхом, а пехотинцы ворвались, как дикие козы. Они буйствовали в галереях и проходах, били лампы и светильники, ломали шкафы студентов и писцов, грабили все, что находили из вещей, посуды и ценностей, спрятанных в шкафах и хранилищах. Разорвав книги и свитки Корана, они разбрасывали обрывки по полу и топтали их ногами. Они всячески оскверняли мечеть: испражнялись, мочились, сморкались, пили вино, били посуду и бросали все во двор, а если встречали кого-нибудь – то раздевали и отнимали одежду".
Немало мечетей было разрушено французами…Начались массовые казни тех, кто был причастен к восстанию, а вслед за этим появились новые прокламации, образцы все более широкого использования Корана, учения ислама в интересах агрессора. Жестокое усмирение восставших изображено было в обращениях Бонапарта как исполнение им божественной воли, это-де "бог покарал их за действия и дурные намерения".
В наполеоновских прокламациях мысли, соответствующие кораническим, изложены так, чтобы нельзя было заподозрить, будто писавший нарочито подражает Корану, пытается заменить его "несотворенное" всесовершенство своими человеческими потугами. Ибо в исламе и в быту мусульман это осуждалось.
Лев Африканский жил почти на три столетия раньше Бонапарта, но как отличается от наполеоновского его отношение к Африке и ее народам.
В период Возрождения и в Новое время одновременно с первыми переводами Корана на европейские языки все чаще стали публиковаться и образцы арабского текста Корана. Духовенство всех церквей, по-прежнему, беспокоило наличие в Коране критики едва ли не главных догматов христианства: учения о троице, божественной природе Иисуса Христа, Марии как богородицы и т.п. Причем их особенно беспокоило то, что эта критика содержится в книге, которая сама учит, что она есть "книга бога, священная книга" и т.д. Именно этим и объясняется столь позднее издание арабского текста Корана в Европе. Даже более века спустя после названного латинского перевода Корана, вышедшего в 1543 г., а вслед за ним и его перевода на итальянский язык (Венеция, 1547) и на французский язык (Париж, 1649), "Собор римских цензоров при папе Александре VII (1655 –1667) наложил, для католиков, формальное запрещение на всякое издание или перевод Корана". (Крымский А. История арабов и арабской литературы, светской и духовной).
Интерес к Корану и требования папской пропаганды все же вынудили римскую курию приступить к изданию арабского текста и перевода этой книги, по возможности близкого к оригиналу. Дело было поручено монаху из ордена правильных клириков, духовнику папы Иннокентия XI Людовику Мараччи (1612 - 1700). Он подготовил арабский текст Корана и его латинский перевод с многочисленными комментариями, определившими общее название труда "Опровержение аль-Корана". Обширный труд Л. Мараччи был издан в Падуе в 1698 году и, будучи снабжен тщательно подобранными выписками из тафсиров, которые также приведены в арабском оригинале и латинском переводе, способствовал появлению, как новых изданий арабского текста Корана, так и его переводов на живые европейские языки, в том числе и на русский.
Вместе с тем все больше стало появляться книг, авторы которых критически относились к ортодоксальным христианским взглядам на ислам и роль арабов в истории Халифата. Речь шла. Не только об историческом пути арабов, но и конкретно об оценке "слова Аллаха" - Корана, на что откликнулась и церковная печать разных христианских направлений.
Видный английский специалист по истории ислама У.Монтгомери Уотт пишет, что хотя в период с 1100 г. почти до 1350 г. европейцы в культурном и интеллектуальном отношении уступали арабам, но они "в целом не желали признавать зависимости своей культуры от арабов, оккупировавших в течение нескольких веков Испанию и Сицилию". "Исламоведа поражают в средневековой Европе два момента: во - первых, тот путь, которым формировался в Европе XII – XIV вв. искаженный образ ислама, до сих пор продолжающий витать над европейской общественной мыслью…И, во - вторых, то как идея крестовых походов завладела умами и приобрела столь горячих поборников в Европе…Это тем более удивительно, если разобраться, каким безрассудным донкихотством были все эти попытки".
Для "объяснения" предубеждения против ислама у европейцев Монтгомери Уотт, ссылаясь на Зигмунда Фрейда, пишет, что "тьма, приписываемая врагам, - это лишь проекция собственной тьмы, которую не желают признать. Так, искаженный образ ислама следует рассматривать как проекцию теневых сторон европейца". Этот густой британский туман, по-видимому, призван затушевать сохранение в Западной Европе до настоящего времени многого из той "собственной тьмы, которую не желают признать". Что касается Корана, то именно в Западной Европе, а не на Востоке создали искусственную проблему его истоков и авторства, всячески затемняли вопрос о действительном происхождении этой большой и сложной арабской книги.
Особые усилия к этому были приложены после разгрома наполеоновской Франции и Венского конгресса 1814 – 1815 годов, когда в условиях свободной конкуренции западноевропейские, и прежде всего немецкие, промышленники стали искать рынки для своих товаров в далеких уголках Османской империи, Ближнего Востока.
Еще до образования Германской империи в начале 30-х годов XIX века философский факультет Боннского университета объявил о назначении премии за сочинение на тему о том, что Мухаммед взял из иудаизма. Молодой ученый раввин Авраам Гейгер (1810 – 1874) в 1833 издал труд на эту тему и был удостоен за него премии.
Книга Гейгера стала своего рода "маяком" для последующего суждения о раннем исламе. Все сводилось в ней к заимствованиям из Библии и др. внешних источников, возможность же наличия соответствующих подлинно арабских материалов совершенно игнорировалась. Арабы изображались народом, способным лишь перенимать чужое, прежде всего от иудеев, принадлежащих-де к единственной "богоизбранной" творчески одаренной нации.
Успех подобных установок Гейгера определил его признание не только в иудейских, но вскоре и в христианско-миссионерских кругах, которые в подобных же целях подготовили соответствующие произведения с добавлением материалов из Нового завета.
Между тем взгляд, изложенный в книге Гейгера, не только сыграл, но и по-прежнему играет отрицательную роль в изучении истории арабов и ислама, исследовании Корана и его источников.
Даже столь известный ориенталист и семитолог, как Ю. Вельхаузен (1844-1918), шесть выпусков своего труда, посвященного истории Аравии в период до, во время и после возникновения ислама, объединил под названием "Наброски и подготовительные работы" (Берлин, 1884 – 1889), поскольку для него "изучение арабов было только средством для лучшего понимания истории ветхозаветных евреев"12..
Справедливость требует отметить, что весьма долгому господству таких взглядов и методов изучения в известной мере способствовало негативное отношение духовных кругов стран, где распространен ислам, к доисламскому периоду их истории, который рассматривался ими как время джахилийи, варварства, язычества, невежества.
Стремясь подчинить все сферы жизни исламской идеологии, духовные круги пытались вытравить из памяти народа страницы доисламского прошлого. Однако, из этого мало что получилось.
Другое дело, что легенду о джахилийи порой с корыстной целью использовали и европейцы, в частности те, кто раскапывал археологические ценности и вывозил их в музеи столиц Запада. Так произошло, например, в Месопотамии, в Ираке, где для этой цели распространили слух о том, что докопались якобы чуть ли не до самого ада, до джаханнам, откуда показались какие-то белые головы, чудовища, от которых, чтобы не случилось какого-либо несчастья, надо поскорее избавиться. Не случайно английский археолог О.Г. Лэйярд (1817-1894) из раскопанного им в столице древней Ассирии "в первую очередь решил отправить два крылатых чудовища – одного быка и одного льва. Лэйярд буквально не знал, куда деваться от забот, а для арабов увоз "идолов" был настоящим праздником. Феллахи Нильской долины провожали останки своих царей, увозимые археологом Бругшем в Каир, с плачем и стенаниями; арабы, собравшиеся у холма Нимруд (у Тигра, на окраине Мосула), оглашали окрестности криками радости. Под эти крики гигантскую статую и поставили на катки"13.
Даже из этого небольшого сообщения видно, что все дело заключалось в том, как "подготавливали" арабов их духовные "пастыри": и вот случилось так, что вроде бы в одной ситуации в Египте плакали, а в Ираке – радовались…
Теперь с грустью и возмущением арабы говорят о том, что им приходится выставлять в музеях гипсовые копии произведений своего родного искусства, вывезенных на Запад в период хозяйничанья здесь (в Ираке) европейцев.
Изучение древней и раннесредневековой истории Аравии, успешно развивающееся во второй половине XX века, помогает всесторонней оценке социальных корней происхождения ислама. Раскопки в Йемене подтверждают, что процесс постепенного перехода от многобожия к единобожию, который был характерен для северо-западной и Внутренней Аравии, имел место и на юге Аравии, и даже в весьма раннее время. С середины IV века йеменские надписи почти не упоминают имен божеств, но возносят хвалы, мольбы и благодарности единому и единственному божеству, называемому просто "богом"…"милостивым"…"господином небес"… "господином на небе и на земле"…"владыкой неба и земли".
Интересно и то, что местный монотеизм верующие не подменяли чужеземным, завозным. Иудаизм и христианство были знакомы йеменцам. Нет сомнения, что их собственные представления складывались под влиянием этих религий, но поначалу прямо с ними не связывались, потому что имели и свои йеменские корни.
Конкретный исторический материал позволяет считать, что монотеизм Корана вырос на местной, арабской почве, а не завезен, как утверждается в христианской и иудаистской миссионерской литературе, извне.
Кавказовед и арабист академик Н.Я. Марр (1864-1934) в 1927 г. писал: "Классический арабский язык не имел никаких оснований уступать в универсальности любому классическому языку Европы, греческому или хотя бы латинскому, уступать по охвату своей выразительности и способности фиксировать в скульптурно-выпуклых выражениях все виды и ступени мышления человечества, удовлетворять как орудие общения всем потребностям человеческой жизни, от грубо-материальных до высшей отвлеченности, от интимно-сокровенных и узко-племенных до широкой мировой и международной общественности… Даже религиозное предание, сообщая миф, что Коран не сотворен, а дан самим богом готовым для проповеди, имеет в виду содержание священной книги и ее безукоризненную формулировку на этом чудном и еще тогда формально высокоразвитом языке, арабском языке. Предание не имеет в виду создание в этот момент с Кораном и самого арабского языка. Никто всего этого не отрицает и не может отрицать. Никто не может отрицать и того, что факт существования до возникновения ислама высокоразвитого арабского языка свидетельствует о большой культурной работе в самой арабской племенной среде, о каком-то длительном и мощном процессе внутренней общественной жизни и внутреннем созидании внутренних же культурных факторов готовившегося великого общественного сдвига. Однако, когда заходит вопрос о возникновении мусульманской веры… источник происхождения ищут в чужих древних религиях, маздаянской (иначе – древнеиранской религии, маздеизме), иудейской, как это ни странно, - даже в христианской, но никаких систематических изысканий, серьезных попыток связать религию ислама в целом с доисламской религией, с доисламскими верованиями самих арабов"14.
Этот монолог ученого о достоинствах арабского языка и культуры и одновременно о нерадивом отношении к их исследованию, а также к изучению ислама, был вызван стремлением положить конец допускавшейся односторонности.
Итак, Коран – произведение большое и сложное не только по содержанию, но и по происхождению и истории его истолкования.
3. Мировоззрение Корана
3.1 Аллах – бог Корана
Уже начало первого из пяти "столпов" (аркан) веры в исламе – догмат о единстве (ат-таухид) бога, Аллаха – в известной мере выражено в 1-й суре "аль-Фатихе" - "открывающей" Коран, относимой к мекканским.
Во всей полноте свойства Аллаха раскрываются в Коране постепенно. "Он - Аллах, творец, создатель, образователь. У него самые прекрасные имена. Хвалит его то, что в небесах и на земле. Он - великий, мудрый!"
Эпитетов мусульманские богословы насчитывают некоторые более тысячи, но большинство – 99.
Излагается целая программа могущества Аллаха, которая исходит из представления, будто весь окружающий мир своим существованием обязан его воле, и не труд человека - земледельца, садовника, скотовода, а Аллах обусловливает саму возможность выращивания зерна, плодовых деревьев, садов, размножения скота, получения хорошего урожая, всех богатств живой природы.
У Аллаха нет семьи: нет отца, братьев, сына, жены, дочери, детей! Откуда же быть "равному" ему?
О том, что у Аллаха нет семьи, говорят в Коране не только люди, но и джинны-духи, демоны, созданные Аллахом раньше людей из бездымного огня. Для составителей текста Корана мир людей и духов, демонов, джиннов был одинаково реален. Более того, и те и другие слушают Коран!
Иблис – мусульманский сатана, шайтан. "Проклял его Аллах". Иблис именуется "врагом Аллаха", "отцом горечи", зла. Среди мусульман широко распространено сказание о пророке Ибрахиме, прогнавшем дьявола в долине Мина близ Мекки. В память об этом эпизоде и сейчас во время хаджжа паломники совершают в этой долине обряд "побиения шайтана". С этим связано и часто употребляемое заклинание: "Прибегаю к Аллаху от шайтана, побиваемого камнями!" Обряд "побиения шайтана", как и вообще хаджж, уходит своими корнями к культам древней Аравии, включавшим обряд бросания камешков в долине Мина для того, чтобы отогнать злых духов, джиннов и им подобных "нечистых" существ от места, где происходило жертвоприношение.
Культ Иблиса занимает в исламе значительное место, как и сохраняющееся в нем почитание святых. Это свидетельствует о том, что ислам не составляет исключения среди монотеистических религий, для каждой из которых характерны "уступки политеизму". Даже знакомый по Корану догмат ислама "Нет божества, кроме Аллаха" в большинстве направлений и сект ислама связан с почитанием святых. Последователи шиизма, а также близких ему течений, произнося догмат о единстве Аллаха, наряду со словами "и Мухаммед – посланник божий" или вместо них говорят: "И Али приближенный божий".
Утверждать, что ислам характеризуется "строжайшим монотеизмом", - значит не считаться с реальным положением. Ведь в исламе признается и существование ангелов, в том числе особо приближенных к Аллаху, как Джибриль, Михаиль, Исрафиль, Азраиль. А Иблис, хотя и падший ангел, однако он таков, что способен противостоять Аллаху, сбивать верующих с "прямого пути", заставлять "признавать правдой его мысль". В образе Иблиса и в изображении его борьбы за верующих против Аллаха заметны сильные отзвуки религиозного дуализма, борьбы тьмы со светом, зла против добра, мотивы, существующие и в других верованиях - зороастризме, маздеизме.
Продолжим ознакомление с тем, что сказано в Коране об атрибутах (сифат), свойствах Аллаха. Не раз в Коране утверждается, что Аллах знает все, что есть на небе и на земле, все тайное и явное. "Всезнание", "всеведение" Аллаха не нейтрально: следя за каждым, он предпринимает и соответствующие меры воздействия – наказания или награды, обещает ничего не оставить без последствий. С помощью организованного им сыска, требующего огромного числа тайных ангелов-осведомителей, получив от них надлежащий отчет, Аллах намерен рассчитаться с каждым.
"От него не утаится вес пылинки в небесах и на земле, и меньшее этого и большее этого…" (К., 34:3)15. "Он совершенно знал вас и тогда, когда созидал вас из земли, и тогда, когда вы были зародышами в чревах матерей ваших" (53:33). "Мы, - говорит Аллах, - самый верный из счетоводцев" (21:48).
Зная жизнь каждого человека, каждой твари, Аллах по Корану, знает и то, когда наступит "час" - последний, смертный час.
Объемля всех и все "своим знанием" (65:12), Аллах определяет "решение" судьбы каждого (40:12), он заранее знает их поступки, за которые в дальнейшем с них же спрашивает и наказывает. Эта божественная "логика" давно вызывала немало недоумений, что нашло отражение во многих произведениях деятелей науки и литературы стран распространения ислама. Еще в первой половине IX века именно эти недоумения получили выражение в упоминавшемся ранее рационалистическом течении мутализитов, сторонники которого учили о свободе человеческой воли и отрицали догматы о предопределении и несотворенности Корана. И хотя это течение вскоре было разгромлено, но критика догм и учений ислама не утихла.
Великий поэт и ученый Омар Хайам (ок. 1048 – между 1123 –1131) родом из Нишапура (Иран), в одном из приобретших большую популярность четверостиший (рубаи), обращаясь к