Фольклор австралийцев
Дарамулун у племен юго-восточного побережья (юин и других) считался высшим существом, а у камиларои, вирадьюри и юалайи он занимал подчиненное положение по отношению к Байаме. Согласно некоторым мифам, Дарамулун вместе со своей матерью (эму) насадил деревья, дал людям законы и научил их обрядам инициации. Во время этих обрядов на земле или на коре рисуют Дарамулуна, звук гуделки изображает его голос, он воспринимается как дух, превращающий мальчиков в мужчин.
Имя Байаме на языке камиларои связано с глаголом "делать" (по Хауиту) (A. W. Howitt, The natives tribes of South-east Australia, p. 494), что как бы соответствует представлению о демиурге и культурном герое. Мэтью (R. H. Mathews, Ethnological notes..., p. 138) связывает этимологию этого имени с представлением о семени человека и животного, а Лангло-Паркер (K. Langloh Parker, The Euhlayi tribe. A stuby of aboriginal life in Australia, London, 1905, pp. 6-7) утверждает, что на языке юалайи это слово понимается только в смысле "великий". Юалайи говорят о времени Байаме, как аранда об "эпохе сновидений". В стародавние времена, когда на земле были только звери и птицы, с северо-востока пришел Байаме с двумя своими женами и создал людей частью из дерева и глины, частью превратив в них зверей, дал им законы и обычаи (конечная мотивировка всего - "так сказал Байаме"). Мэтью приводит миф вирадыори и вонгабон о том, что Байаме вышел в странствие в поисках дикого меда вслед за пчелой, к ноге которой он привязал птичье перо. (Вспомним важнейшее "культурное" деяние древнескандинавского Одина - добывание священного меда!) В 460 км от Сиднея, в области обнажения гранитной породы, якобы было местожительство Байаме в стародавние времена. У целого ряда племен Байаме является средоточием всех посвятительных обрядов (так называемых бора), главным "учителем" новичков, проходящих суровые посвятительные испытания.
4
До сих пор мы говорили о мифах. Уже из предыдущего изложения видно, что мифы австралийцев тесно связаны с обрядами. Эта связь проявляется, во-первых, в том, что миф и обряд порой имеют тех же главных "героев": тотемические мифы - обряды интичиума, мифы о матерях-прародительницах - культ Кунапипи, мифы о "небесном" фратриальном предке и культурном герое - ритуальные испытания бора и т. п.; и, во-вторых, в том, что самые разнообразные мифы вообще инсценируются, воспроизводятся в "театральной" форме во время церемоний посвящения юношей как средство ознакомления молодежи со "священной историей" племени, как передача племенной "мудрости". Эта тесная связь мифа и обряда служит для многих ученых на Западе (например, в недавней работе Станнера, упомянутой выше) основанием выводить миф из обряда, видеть в мифе только "объяснительную часть обряда", тем самым полностью отождествляя миф и религию.
Но в действительности это не так. Наличие тесных связей не доказательство тождества. Нет более тесного переплетения мифа и обряда, чем в теме Кунапипи и радужного змея. Однако имеются сказания о радужном змее (например, приведенное нами выше о Кунмангуре и его детях), не имеющие обрядового эквивалента; миф о сестрах Ваувалук тесно связан с ритуалом, но не с одним, а с тремя различными обрядовыми церемониями (R. M. Веrndt, Kunapipi..., p. 35). Ни с одной из них этот миф не "совпадает".
Для первобытной культуры характерен своеобразный идеологический синкретизм зачатков словесного искусства, религии, донаучных представлений о природе и обществе, и этот синкретизм получает специфическое выражение в мифологии. Поэтому те же мифологические "концепции" мы встречаем в сказаниях о "времени сновидений" и в обрядах. Основанием для отождествления мифа и обряда не может служить и факт инсценировки мифов во время тех или иных обрядов и праздников. Здесь мы сталкиваемся с той особой связью различных видов искусства и родов поэзии в первобытную эпоху, из которой академик А. Н. Веселовский вывел свою "теорию первобытного синкретизма". При этом А. Н. Веселовский опирался больше на материал средневековой обрядовой поэзии, чем на подлинно "первобытные" примеры. Как раз самый архаический австралийский фольклор показывает, что первобытный синкретизм носил в основном "идеологический" характер, а в отношении искусств и родов поэзии был не синкретизм в собственном смысле слова (т. е. не развернутое единство), а скорее тесная связь различных "жанров", объединенная единством мифологических тем: о том же герое "времени сновидений" рассказывают, поют, танцуют и делают рисунки охрой на песке и скалах, причем совсем не обязательно одновременно, не обязательно в рамках одного обрядового действа. Специфика различных искусств и родов поэзии хорошо выявляется, например, при сравнительном анализе записанных К. Штреловом, а также Спенсером и Гилленом мифов, песен, танцев аранда или записанных Берндтом мифов, песен и танцев из круга "Кунапипи".
В принципе и пляски, и песни, и мифы изображают странствия героев "эпохи сновидений". Однако специфика мифа о тотемических предках у аранда - прежде всего в сообщении о местах, посещенных ими во время их странствий, и в объяснении особенностей ландшафта. Специфика песен (в принципе посвященных тем же странствиям) - в своеобразном "величании" мифических героев. В песнях вся "география" странствий сильно сокращается или даже опускается; в песнях о странствии великой матери фигурирует только одна "старуха", а не несколько (как в мифах), весьма обобщенно повествуется о ее приходе в сопровождении радужного змея, о том, как она заставляет магическим прикосновением палки-копалки расти пищу, о том, как она разбрасывает "души" людей и животных, и т. п. Прежде всего подчеркивается ее могущество (См. Songs of the Songrnen. Aboriginal myths, retold by W. E. Harney and A. P. Elkin, Melbourne - London, 1949, pp. 29-32). Разумеется, в песнях отсутствуют всякого рода сюжетные подробности, которые встречаются в отдельных вариантах мифов. Песни весьма отличны от прозаических мифов и по форме. Штрелов подробно описывает исполнение песен у аранда и приводит много образцов (Carl Strehlow, Amnda- und Loritja-stiimme, т. III. Frankfurt am Main, 1910).
Песни исполняются стариками хором в виде носового напевного скандирования. За одним или двумя безударными слогами следует ударный, независимо от принятых в данных словах в обыденной речи ударений. Все слова строфы произносятся как одно слово. В песнях много слов архаических или заимствованных из языка соседних племен и потому малопонятных.
В песнях чрезвычайно отчетливо выступает семантико-синтаксический параллелизм двух строк, из которых вторая повторяет и разъясняет первую. Как известно, такой параллелизм широко встречается в песнях различных народов мира, в частности в эпических песнях, например в карело-финских рунах. Песни австралийцев о подвигах мифических предков носят ярко выраженный лиро-эпический характер. Они производят сильное эмоциональное воздействие на слушателей и исполнителей. Иногда сами старики плачут от восторга (как плакал великий певец Вяйнямейнен в "Калевале"). Подразумевается, что песня имеет магическое значение и должна помочь осуществлению цели ритуала. Такая строгая поэтическая организация песни в значительной мере зависит от ее одновременности, координированности с пляской. Пляска также имеет свою специфику. Хотя бег или топтание танцоров по священной земле близ тотемического центра изображает странствия тотемных предков по обширной территории в стародавние времена, но в танце на первый план выдвигается определенный момент - подражание тотемным животным, их внешнему виду и повадкам. С этой же целью "актеры" раскрашивают свое тело охрой, кровью и углем, устраивают сложные прически из собственных волос, птичьего пуха и ветвей. Натурализм прямого подражания сочетается с ношением ритуальных предметов (кнатанья, калгаранга, вашшга), символизирующих какую-либо часть тела предка (сердце, желудок, позвоночник, а иногда и ухо кенгуру, крыло летучей мыши, паутину паука, падающие капли дождя). Той же цели служит и ношение чуринг, украшенных спиральными кругами и соединяющими эти круги параллельными линиями или цепью кружочков. Этот орнамент также трактуется как изображение частей тела тотемного животного или как стойбища тотемного предка и пути его странствий (стилизованно части тела животного изображаются также на земле и на скалах).
Песни и пляски, таким образом, действительно большей частью выступают в синкретическом единстве, но это не распространяется на прозаическое изложение мифов. Мифы прозой рассказываются иногда частями, иногда полностью. Кое-что действительно рассказывается стариками во время ритуала, но не с магической целью, а для разъяснения изображаемого, в виде своеобразного комментария. Части мифов излагаются также при посещении тайных пещер, недоступных непосвященным, где хранятся чуринги (См. об этом подробно в монографии: Т. G. A. Strehlow, Aranda traditions), или во время посвятительных испытаний юношей для передачи им племенной мудрости, вне прямой связи с самим ритуалом посвящения. Мифы излагаются обычным языком, лишены строго предписанной стилистической структуры. Таким образом, по форме исполнения мифы гораздо свободнее песен и меньше "ритуализованы". Но их основное содержание, в особенности описание мифических троп героев "эпохи сновидений", священно и должно быть сохранено в тайне от непосвященных, т. е. женщин и детей. Именно священное тайное знание, а не "ритуальность" составляет важную особенность австралийских мифов. Сравнение различных вариантов тех же мифов в публикациях К. Штрелова, а также Спенсера и Гиллена обнаруживает известную свободу выдумки в области сюжетных деталей по сравнению с песнями, поскольку песни в большей мере скованы ритуализованным исполнением. Но "священное" содержание препятствует дальнейшему развитию сюжетной выдумки. С этой точки зрения представляет большой интерес запись мифов от непосвященных, например от старых женщин. Содержание мифов теми или иными путями проникает в среду непосвященных. Исключение составляет особо священная часть мифов - сведения о мифических тропах, о путях странствий героев. Вместе с тем рассказываемые непосвященными и не в связи с передачей мудрости, а скорее для развлечения мифы обогащаются более свободной сюжетной выдумкой. Это - один из путей формирования сказочного эпоса.
Однако миф, даже потерявший частично свое "священное" значение, еще долго сохраняет другие специфические черты мифа - изображение мира в виде рассказа о происхождении его элементов. Хорошие иллюстрации к вышесказанному находим в упоминавшемся уже сборнике мифов мункан, записанных Урсулой Макконел в значительной мере от женщин. Мы уже отмечали, что в этом сборнике мало сказаний о странствиях тотемических героев, и даже там, где имеется факт странствия, не фигурирует маршрут, поскольку он является предметом тайного знания посвященных.
В сборнике Макконел много сказаний об образовании тотемических центров и о возникновении различных характерных черт животных (примеры приводились выше), т. е. настоящих этиологических мифов. Характерная тенденция этих сказаний заключается в том, что фантазия рассказчиков направлена на изображение семейной жизни тотемических предков, причем в этой области рассказчики, вернее рассказчицы, обнаруживают не меньше наблюдательности, чем в обрисовке повадок животных. Тотемные животные выступают семейными группами (чего абсолютно нет в "священных" мифах аранда, записанных К. Штреловом). Даже части одного и того же растения - водяной лилии (стебель, большой корень, маленькие корни) - оказываются мужем, женой, детьми. Жена тотемического предка ямса отказалась принести ему воду, что привело к ссоре; точно так же предок тотема устрицы ссорится со своей женой - предком тотема черепахи из-за того, что жена отказалась выкопать в песке источник чистой воды; из-за отказа выполнить просьбу ссорятся две сестры - пулъвайя морской и сухопутной черепахи.
Сложные отношения и роковые ссоры возникают между семьями тотемов различных рыб, муравьев, совы вследствие неверности жен; измены жен и преследования соблазнителя имеют место среди предков птичьих тотемов и т. д. и т. п. Вся эта "семейная" тематика исподволь подтачивает миф, ибо главный интерес мифа сосредоточен не на личных судьбах (что характерно скорее для сказки), а на происхождении мира, человека, животных, обычаев и т. д.
Здесь возникает известное противоречие, которое в перспективе может разрешиться тем, что недавно родившиеся сюжеты о семейных отношениях и социально-бытовых конфликтах оторвутся от образов мифических предков и "времени сновидений" и станут настоящей сказкой (животной, если сохранятся тотемические наименования, или волшебной).
Однако австралийский фольклор в силу своей архаичности почти не знает случаев завершения подобного процесса; ему известны только соответствующие тенденции. Здесь сразу следует оговориться, что "обмирщение", секуляризация мифа - не главный, а лишь второстепенный источник формирования сказки. Основной предок волшебной сказки - первобытные "былички", т. е. рассказы о встречах людей в недавнем прошлом с различными "духами", "хозяевами", приносящими им зло или добро. В основе таких рассказов могут лежать действительные случаи ("были"), интерпретированные в свете господствующих мифологических представлений. К числу таких "быличек" следует отнести и рассказы, которыми матери "стращают" детей, - о злых духах-людоедах, в том числе и о духах, похищающих (согласно представлениям непосвященных) мальчиков, достигших зрелости, для "превращения" их во взрослых мужчин - полноправных членов племени.
В австралийском фольклоре сами аборигены различают мифы и сказки. "Сказки" лишены "священного" значения, доступны непосвященным, могут рассказываться для развлечения, а также для устрашения, чтобы держать непосвященных в повиновении. В последнем случае "сказки" исполняют роль "мифов" для непосвященных. Это специфически "австралийская" черта. "Сказок", однако, записано очень мало (видимо, и количественно их гораздо меньше, чем мифов), что, естественно, затрудняет их анализ. Несколько сказок приведено К. Штреловом в его капитальном труде; весьма отчетливо выделены сказки в записях фольклора Арнхемланда А. Кэпеллом (A. Capell, Myths and tales of the nungguburuyn s. c. Arnhemland, - "Oceania", vol. XXXI, № 1, Sidney, 1960, pp. 31-62).
В записях К. Штрелова ряд сказок посвящен чудесным существам (тнеера и индатоа), которые упоминаются в мифах, но не являются предметом особого почитания. В сказках повествуется о борьбе этих существ со злыми духами. Одна из сказок трактует о маленьких существах туанъирака, которые мучают мальчиков во время инициации (посвященные не верят в эти существа).
А. Кэпелл приводит ряд интересных сказок, которые как раз принадлежат к типу мифологизированных быличек. Главными действующими лицами являются не мифические существа, а обыкновенные люди, которые во время охоты на черепах (если речь идет о мужчинах) или собирания улиток (если речь идет о женщинах) испытывают различные приключения: встречаются со злыми духами, становятся жертвами старухи-людоедки, погибают в результате нарушения табу и т. д.
5
Мы до сих пор умышленно избегали примеров из сборников Лангло-Паркер (K. Langloh Parker. Australian legendary tales; folklore of the Noongahburrahs as told to the piccaninnies, London-Melbourne, 1896. (есть старый русский перевод: Австралийские легенды. Сказки нунга-бурров, рассказываемые их детям, собраны К. Лангло-Паркер, перевод С. Русовой, СПб., 1903); More australian legendary tales, London - Melbourne, 1898; Woggheegny: australian aboriginal legends, Adelaide, 1930), с тем чтобы последние страницы специально посвятить им. Настоящая книга, предлагаемая читателю, содержит лучшие тексты из сборников Лангло-Паркер.
К. Лонгло-Паркер (1855-1940), урожденная Катерина Филд, дочь одного из ранних колонистов, провела детство среди австралийских аборигенов. Они спасли ей жизнь, когда она девочкой чуть было не утонула. Выйдя замуж, она провела десять лет на скотоводческих фермах в Новом Южном Урлсе и Квинсленде, по-прежнему общаясь с аборигенами. Здесь ей удалось собрать ценный материал по этнографии и фольклору юалайи и некоторых соседних племенных групп. Книги К. Лангло-Паркер носят печать многолетнего близкого знакомства с коренными австралийцами и проникнуты глубокой симпатией к ним.
К. Лангло-Паркер - пионер австралийской фольклористики, создатель классических сборников, имеющих большую научную и художественную ценность. Она сделала для Австралии почти то же самое, что братья Гримм для Германии, Афанасьев - для России, Грунтвиг - для Дании и т. п.
Огромный интерес к ее записям проявил один из ведущих этнографов конца XIX в., Эндрью Лрнг, написавший предисловия к ее первому и второму сборникам. В известном издании "Сказки мировой литературы", выходившем в 20-х годах под редакцией немецкого сказковеда Ф. фон дер Лайена, в томе "Сказки Южных морей" Австралия представлена исключительно текстами К. Лангло-Паркер (Paul Hambruch, Sudseemdrchen, - "Die Marchen der Weltliteratur", herausgegeben von F. von der Leyen, Jena, 1927, S. 3-44).
Значительная часть записей сделана от непосвященных - женщин и детей и представляет рассказы матерей детям, а не стариков прошедшим инициацию юношам. Есть у нее и записи священных мифов, но их значительно меньше.
Такой пестрый состав фольклорного собрания делает его, может быть, менее ценным источником для изучения верований аборигенов, чем, например, очень точные записи от посвященных К. Штрелова, но зато он дает исключительное разнообразие сюжетов, демонстрирует богатство поэтической выдумки аборигенов. Здесь обнаруживается то, что нами уже отмечалось: в среде непосвященных изменяется функция рассказа; тайный священный миф, который должен быть передан в неизмененном виде стариками младшему поколению полноправных членов племени, здесь легко обогащается новыми бытовыми деталями, острыми сюжетными положениями, живыми характеристиками действующих лиц и в таком виде удовлетворяет как любознательность, так и стремление к развлечению; миф эволюционирует в сторону сказки, в частности животной сказки. Необходимо учесть и то, что юалайи и другие племена Юго-Восточной Австралии стояли к моменту прихода европейцев на несколько более высокой ступени общественного развития, чем племена Центральной и Северной Австралии.
Собрание Лангло-Паркер включает сказания о "небесном" предке Баиаме, культурном герое Варрунне, месяце Балу и о целом ряде тотемных персонажей, среди которых особенно выделяются кенгуру Бора, клинохвостый орел Муллиан, ворон Ван, птица-пересмешник Вида, эмУ Диневан и другие, наделенные довольно отчетливой характеристикой.
Иногда, но далеко не всегда рассказ начинается указанием на стародавние, мифические времена: "Это было до того, как появились люди на земле, а были только птицы и звери, крупнее, чем теперь" или "В самом начале, когда небесный владыка Баиаме ходил по земле". О самом Баиаме рассказывается, как он отправился вслед за пчелой в поисках меда (ср. приведенный нами аналогичный рассказ по Мэтью), как во время своего странствия он создал озеро Нарран, изобрел рыболовные сети; будучи великим знахарем (виринуном), он одолел страшных крокодилов, (Рэдклиф-Браун считает их воплощением змея-радуги), которые проглотили его жен; Баиаме создал запруду для рыб и загнал в подземную протоку вместе с рыбой и своего сына за ослушание. Баиаме сам сотворил из красной глины мужчин и женщин и дал им в пищу съедобные растения; шумливый род Мази он в наказание превратил в собак. Это случилось во время первого бора, которое проводилось под покровительством Баиаме.
Бора - обряд инициации. "Восточный" тип посвятительных испытаний включает выбивание зуба посвященным, а иногда и ритуальное сражение, разжигание священного огня, пение "песни Баиаме". Во время праздника инсценируется много мифических сюжетов, разыгрываются и гротескные комические сценки. Однако новичков, нарушивших молчание смехом, убивают. Совершив свое земное странствие, Баиаме возвратился на небо (в Буллима), где часть его тела слилась с хрустальной скалой. Он там будет находиться до тех пор, пока будут проводиться ритуалы бора. В противном случае, согласно поверью юалайи, там останутся только белые демоны смерти. Уход Баиаме на небо привел к тому, что увяли цветы и улетели пчелы. Виринунам (знахарям), которые теперь стали посредниками между людьми и Баиаме, пришлось отправиться на небо, где они получили от Баиаме сладкий сок эвкалипта и собрали в Буллима цветы.
Не совсем ясен смысл образа Варрунны и прикрепленных к нему сюжетов. Варрунна - типичный "странствующий" герой, что, как мы знаем, чрезвычайно характерно для мифологии австралийцев. Варунна обладает чертами культурного героя: он добывает для своего племени соленую воду и приносит оружие из "страны женщин". Однако то, что он покинул свою землю, отправляясь в далекий путь к морю, считается нарушением закона Байаме. Кроме того, обычные в австралийских мифах встречи с тотемическими существами и описания обрядовых действий (выбивание зуба) представлены как своего рода "чудеса". Это свидетельствует об определенной тенденции превращения мифа о "вечных людях" стародавнего времени в сказку о странствиях в далекие и чудесные места, в австралийского "Одиссея".
Варрунна сделал своими женами двух из семи сестер Меа-мей, ставших затем звездами (Плеяды). Он подчинил их своей воле, отняв палки-копалки, и лишился их, послав резать кору. Они поднялись по дереву на небо (обычный в австралийском фольклоре способ переходить с земли на небо и обратно). Этот сюжет чрезвычайно близок к имеющей всемирное распространение сказке о чудесной жене (тип 400 по указателю сказочных сюжетов Аарне - Томпсона - Андреева: "женщины-лебеди" и т. п.).
О месяце Балу рассказывается, что он делал (совместно с вороном Ваном) "души" девочек, вместо того чтоб воскрешать мертвых. За Это Ван заставляет Балу подняться по дереву на небо, а солнце Ии помешало ему спуститься обратно. Небесные духи, поддерживающие подвешенную за веревки землю, одновременно препятствуют "бегству" Балу на землю. Согласно другой версии, люди смертны и не могут воскресать из-за того, что они отказались перенести через реку страшных собак Балу. Не только у юалайи, но и у многих других австралийских племен месяц считается виновником смерти людей. Имеются также предания о конфликте Балу с солнцем - отвергнутой им девушкой, с тех пор его возненавидевшей, и о ссоре Балу с братьями, пытавшимися отнять его жен.
Рассказы о различных животных порой выглядят как настоящие животные или даже волшебные сказки, но более внимательный анализ обнаруживает тесную еще связь их образов и сюжетов с мифологическими тотемическими представлениями. Кенгуру Бора (один из важнейших тотемов юалайи) - великий знахарь (и тоже своего рода культурный герой), который некогда прогнал ночь и научил людей танцам. Кенгуру Бора женат на эму Диневан. Это не случайно, так как тотем эму Диневан считается у юалайи родственным тотему кенгуру Боры.
Вечными врагами и соперниками изображены клинохвостый орел Муллиан и ворон Ван. На первый взгляд - это чисто поэтическая выдумка, тем более что у юалайи клинохвостый орел и ворон считаются принадлежащими к одному и тому же тотему, а именно к тотему дикой дыни. (Не случайно Ван пытается отнять дыню у мальчика). Однако, как мы уже знаем, у некоторых других племен (например, у кулин) клинохвостый орел (Бунджил) и ворон (Ванг) - тотемы двух фратрий, между которыми такие отношения закономерны. Ворон Ван помогает Балу делать души девочек и превращает девочек в молодых женщин, т. е. выступает как демиург и покровитель женских посвятительных обрядов, но вместе с тем он имеет черты знахаря-хитреца и даже плута. Как известно, ворон выступает культурным героем и одновременно озорником-трикстером (трюкачом) в фольклоре индейцев северо-западного побережья Америки и палеоазиатских народностей Северо-Восточной АЗИИ, частично и в фольклоре других народов.
Также могучим колдуном изображается и Муллиан. Он, оказывается, открыл под землей место наказания людей духами, отомстил пересмешнику Виде, который заманивал жертвы (делая хижины из травы и имитируя голоса жителей воображаемого селения) и бросал их в огонь. Муллиан также убил за обман детей и жен Дигинбойи (птицы-воина). Но когда сам Муллиан стал людоедом, то ворон Ван, поползень и крыса отомстили ему.
Знахарями и культурными героями выступают и другие "животные", вернее, тотемические герои. Бутулга - журавль и Гунар - сумчатая крыса научились добывать огонь трением, но не хотели ни с кем делиться своим открытием. Тогда соколу Биаге пришлось похитить у них сумку с огнем во время плясок (корробори), когда внимание Бутулги и Гунара было отвлечено. Пеликан Гулаи-яли первым применил рыболовную сеть, дети подсмотрели, как он ее вынимает из своего горла. Похищение культурных благ у первоначальных их хранителей встречается и в фольклоре других австралийских племен (ср., например, добывание воды, запертой в скале игуаной или старухой-людоедкой у камиларои, по данным Мэтью), но еще шире этот мотив встречается в более развитых мифологиях (вплоть до греческой, где Прометей похищает огонь у богов, или древнескандинавской, где Один похищает мед у великанов).
В мифах и сказках К. Лангло-Паркер обнаруживается множество чисто этиологических мотивов: эмУ бескрыл, так как отрубил себе крылья по совету дрофы, а дрофа несет только два яйца, так как по коварному совету эмУ убила всех своих детей, кроме двоих; птице-пересмешнику поручили кричать, чтобы будить людей; черная змея похитила мешок яда у игуаны, и поэтому теперь змеи ядовиты, а игуаны - нет.
Ряд этиологических мифов связан с небесными светилами: солнце (и небесный огонь) возникло из яйца, брошенного журавлем Броглой; утренняя звезда - это Муллиан, попавший на небо после того, как сожгли его хижину; радугу создал поползень, чтобы привлечь любовь трясогузки; созвездие Ориона - юноши, влюбленные в сестер - Плеяд и поднявшиеся вслед за ними на небо, и т. п.
Таким образом, мифологические мотивы и тотемические представления занимают в записанных К. Лангло-Паркер образцах фольклора огромное место. Но одновременно, как отмечалось выше, в них присутствует богатая сюжетная выдумка и обрисовка образов, далеко выходящие за пределы задач мифологии. Прототипами сюжетных коллизий при Этом являются весьма обыденные жизненные ситуации: ссоры из-за добычи во время охоты, борьба за женщин, зависть и соперничество, нарушение запретов и нравственных правил.
Для читателя, хорошо знакомого со сказками европейских и азиатских народов, с мифами древних греков и скандинавов, будет интересно познакомиться с фольклором коренного населения Австралии. Читатель не только убедится в его оригинальности и красочности; австралийский фольклор поможет ему лучше понять, как возникают у народов мифы и сказки (До сих пор на русском языке были изданы: первый сборник К. Лангло-Паркер "Сказки нунгабурров" и небольшой сборник мифов и сказок Арнхемланда в литературной обработке Аллана Маршалла; см. Аллаи Маршалл, Люди