Раскол русской церкви в середине XVII века
Для того чтобы все прошло гладко и без неожиданностей царь, заранее потребовал от архиереев и настоятелей монастырей письменный ответ за «собственноручной подписью» по трем основным вопросам, от решения которых зависело обсуждение никоновских реформ на Соборе. Вопросы были поставлены так, что отрицательного ответа на них царь не мог получить. Во-первых, спрашивалось о том, считать ли святейших греческих патриархов - константинопольского, александрийского, антиохийского и иерусалимского - православными. Второй вопрос уже предполагал положительный ответ, ибо и на первый вопрос иначе, чем согласием, ответить было нельзя: как следует относится к греческим печатным и древним рукописным книгам, по которым святейшие греческие патриархи проводят службы. Разделяя царево убеждение о православии греков и правильности их книг, нельзя было отрицательно ответить и на третий вопрос об отношении к решениям Московского Собора 1654 г., на котором были приняты реформы патриарха Никона, тем более что его формулировка звучала просто угрожающе: «...собор, бывый въ богоспасаемомъ преименитомъ, царствующемъ, великом граде Москве, при благочестивейшимъ и богохранимомъ государе нашем царе и великом князе Алексее Михайловиче, всея великия и малыя и белыя России самодержце, и при святейшемъ Никоне патриархе, и царского пресветлаго величества при всемъ его синклите, подписанный священныхъ руками, какъ исповедати ныне нам долженствуетъ, иже содеяся въ царскихъ палатахъ въ лето отъ создания мира 7 162, отъ по-плоти рождества Господа и Бога и Спаса нашего Иисуса Христа въ лето 1654-е»1. Естественно, что все архиереи, еще в феврале 1666 г., за два месяца до начала Собора собственноручно положительно ответили по всем трем вопросам.
Собор открылся 29 апреля 1666 г., и самое любопытное для нашей темы - это отсутствие подлиных материалов событий, происходивших на Соборе. Оказывается «протокольный отчет» о заседаниях собора вел «по поручению государя» уже упоминаемый нами Симеон Полоцкий. Благодаря его стараниям до нас дошла только «литературная обработка». Полоцкий очень вольно отнесся к своей задаче. Н.Ф.Каптерев, подробно исследовавший эту проблему, пишет: «Полоцкий, при обработке соборнаго материала, относился к нему довольно свободно и даже вносилъ в соборные деяния и нечто свое личное. Так он приделал к соборным деяниям сочиненное им вступление, совершенно безсодержательное, не имеющее никакой исторической ценности и к делу прямо не относящееся, - обычный продукт тогдашнего пустого красноречия. Затем, вместо подлинной речи царя к собору, поместил в деяниях речь своего собственнаго сочинения. То же он сделал и с речью митрополита Питирима, которую тот говорил от лица собора в ответ на речь царя. Причем сам Полоцкий в своих соборных деяниях делает такия простодушныя пометы: «Слово великого государя, или, доложивъ его, великого государя, сию последующую» и действительно затем в деяниях помещает речь своего сочинения. Или имъ надписано: «здесь речь преосвященного митрополита (т.е. Питирима) написати, или, вместо ея, сей ответ» и помещает далее ответ им самим составленный»1. Ради своего литературного труда Полоцкий путает первый и второй Соборы 1666 г и «приглашает» на первый вселенских патриархов, хотя они были лишь на втором. Первый же, весенне-летний собор состоял только из русских архиереев и, по мысли государя, должен был выработать единое отношение русской церкви к реформам, проведенным в ней, т.е. решал вопросы местного церковного благочиния. Второй же собор, открытый 29 ноября и закончившийся в 1667 г. решал вопросы о царской и патриаршей властях, о судьбе патриарха Никона и о русском старообрядчестве, прибегая к помощи вселенских патриархов, которые были приглашены на Собор.
Но вернемся к труду Полоцкого, который позволил себе объединить два Собора в один и более того опустить один из главных вопросов второго Собора, посвященного прениям о царской и патриаршей власти. Совершенно очевидно, что Полоцкий не книжник-летописец, в задачу которого входило как можно более точное изложение событий, свидетелем которых он являлся. Полоцкий мыслит себя автором, которому происходящее служит лишь материалом для его собственных творений. Его нисколько не смущает новизна затеянного им труда. Особо интересны пометы, которые он делает по ходу дела и в которых смело берет на себя роль как бы «соавтора» события. Он надеется на свой разум, свою ученость и понимание происходящего и полагает, что им самим сочиненная речь, которую не произносил на самом деле царь и митрополит, не изменит смысла событий. Много позже в 1678 г. в «Вертограде многоцветном» Полоцкий так определил «мысль», сравнив ее с корнем дерева:
Но яко что въ корени от силы таится,
то послежде во ветехъ и в плодех явится;
Тако что сокровенно во мысли пребудетъ,
то по мале во делехъ проявленно будетъ1.
Для Симеона мысль проявляется в делах разума - созднии и записывании слова: «Егда убо хощеши нечто глаголати, / потщися прежде оно умомъ разсуждати...»2. Дело разума в обучении, размышлении и создании новых книг. Его ученик Сильвестр Медведев твердо выучил эти правила новой книжности, и, когда умер Симеон, он, выполняя заказ его царствующего ученика Федора Алексеевича, написал большую эпитафию. В ней, в частности были следующие строки:
Ибо тоя поборник и сын верный бяше,
учением правым то миру показаше.
В защищение церкве книгу Жезл создал есть,
в ея же пользу Венец и Обед издал есть,
Вечерю, Псалтырь, стихи со Рифмословием,
Вертоград многоцветный с Беседословием.
Вся оны книги мудрый он муж сотворивый,
в научение роду российску явивый.1
Существенное отличие книжной культуры, пришедшей на Русь вместе с учеными малороссами, от традиционной древнерусской книжности состояло в том, что книгу оказалось возможным творить расширяя свой разум и обучая себя, а не умаляя свои познавательные возможности («азъ не учен...» - писали старые книжники). Традиционно на Руси письмо было ремеслом, «рукодельным занятием». Б.А. Успенский приводит слова Сильвестра из «Домостроя»: «А видел еси сам в рукодеях и во многих во всех вещех мастеров всяких было много: иконники, книжные писцы, серебренные мастеры, кузнецы и плотники и каменьщики, и всякие кирпищики и стеныщики и всякие рукоделники»2. Речь здесь идет о письме как о ремесле - скорописи, которая необходима была для ведения деловых государственных служб (работы в приказах), духовные же лица учились чтению медленному, душеполезному. Однако во 2-ой половине ХVII в. привычная система явно нарушается. Симеон должен был выполнять на Соборе по заданию царя функции писаря, но одновременно и книжника. Но будучи представителем западной образованности он понял свою задачу принципиально иным образом и создал литературную обработку исторического события. Вообще же проблема школьного образования и научения встала совсем иначе под воздействием последнего, «третьего», как его определяет Б.А. Успенский, юго-западного влияния.
За всеми противостояниями и катаклизмами рассматриваемого нами времени, ученые культурно-лингвистичской школы увидели основное противоречие эпохи, связанное с изменением языкового кода древнерусской культуры. Оно выражалось в изменении отношения к языку. Оформление среди новаторов двух партий «грекофилов» и «латиномудров» открыли полемику, в центре которой находились вопросы о переводе на латынь православного вероучения. «В этой полемике отчетливо проступает принципиальная разница в самом отношении к языку, когда для одной стороны язык является просто средством передачи мысли, а для другой он выступает прежде всего как средство выражения Богооткровенной истины, т.е. в одном случае языковое выражение выступает как нечто условное (конвенциональное), а в другом - как интимно связанное с самим содержанием»1.
Первая позиция (конвенциональная) утверждает, что язык свободен от идеологической нагрузки, которую он выражает. А потому равноправны все языки и обучение им зависит только от возможностей и желания каждого человека. «Латинствующий» Симеон Полоцкий по приезде в Москву усиленно начал заниматься церковнославянским языком, и его перевод Псалтыри есть сознательное устроение в «славенском» языке рифм, ритмов и нот, т.е. еще и записи на «языке музыки»- «подложенных гласех», богоданных псалмов:
Тем во инехъ языцехъ в метры преведени,
Разумети и пети удобь устроени.
Им же азъ поревновавъ, тщихся то ж творити,
Въ славенском диалекте въ меру устроити,
Да ся от чтущихъ удобь уразумеваютъ
И в подложенных гласех сладце воспеваютъ2.
Иными словами Полоцкого интересует не только само содержание текста, но и доходчивость его, возможность наиболее адекватного восприятия текста читателем и слушателем. Симеон интересуется не только «способом выражения», но и «способом восприятия».
Иная позиция жестко связывает смысл выражаемого текста со способом его выражения, привязывая язык к идеологии. Следствием этой позиции было утверждение о неразрывной связи церковнославянского языка с православием, латыни с католичеством, татарского с мусульманством и т.п. Такая установка делала все иные языки, кроме церковнославянского «нечистыми». «Латинский язык вопринимается как типичный еретический язык, который по самой своей природе искажает содержание христианского учения: невозможно выражаться на латыни, оставаясь православным, и напротив, - для того, чтобы быть православным, необходимо принять православный же способ выражения, т.е. обратиться к греческому или церковнославянскому языку»1. Евфимий Чудовский посвящает обоснованию этой точки зрения сочинение под названием: «Рассуждение – учится ли нам полезнее грамматике, риторике <... > или и не учася сим хитростем, в простоте Богу угождати <... > и которого языка учитися нам, славянам, потребнее и полезнешее - латинского или греческаго» (1684-1685 гг.), где доказывает, что обучение латыни приводит к отпадению от православия.
В этом жестком противостоянии языков становятся понятными культурно-лингвистические основания позиции старообрядцев, их радение за чистоту веры, сопрягаемое с верностью одной букве и готовностью умереть за «единый азъ». Никоновская книжная справа есть посягательство на книжный язык, следовательно и на веру. Аввакум в своем обращении к царю Алексею выражает именно эту позицию: «Ведаю разум твой; умеешь многи языки говорить: да што в том прибыли? С сим веком останется здесь, а во грядущем ничижме ползует тя. Вздохни-тко по старому, как при Стефане бывало, добренько, и рцы по русскому языку: Господи, помилуй мя грешнаго! А киръелеисон-от отставь; так елленя говорят; плюнь на них!! Ты ведь, Михайлович, русак, а не грек. Говори своим природным языком; не уничижай ево и в церкви, и в дому, и в пословицах. Как Бог не меньше греков; предал нам и грамоту нашим языком Кирилом святым и братом его. Чего же нам еще хощется лутче тово? Разве языка ангельска? Да нет, ныне не дадут, до общего воскресения»2. Как видим, Аввакум отказывает в правоверии даже греческому языку, что является отражением взгляда на греков как на изменников православию после Флорентийской унии. Остается лишь русский - природный язык, однако есть и другой - небесный «ангельский».
Итак, на земле стоит говорить лишь по-русски, на языке данном Богом. Так считал черноризец Храбр в известном и упоминаемом староверами сказании «О писменах». Его аргумент о большей чистоте русского языка состоит в том, что греческий язык создавался язычниками, в то время как церковнославянский святыми Кирилом и Мефодием. Эта позиция не допускает никаких грамматических правил и понимает текст как раз и навсегда данный на этом языке, на котором он был написан. Иными словами и Кирилл с Мефодием выступают не как переводчики, а как Богом избранные проводники священного текста, вместе с которым и формируется язык - церковнославянский. Наличие грамматических правил1 не может служить основанием правки Богооткровенного текста, считали староверы. Последователи Никона понимают условность всякого текста и необходимость соответствия его грамматическим правилам. Иллюстрируя эту мысль, Успенский приводит полемику Симеона Полоцкого и протопопа Лазаря: «Лазарь упрекает никониан в том, что в их книгах написано: «Христосъ воскрес никто же не веруетъ», говоря: «Се же велий соблазнъ: ибо вси веруемъ» Отвечая на этот упрек, Симеон Полоцкий обосновывает правильность данной фразы, ссылаясь на граматические правила: «Никто же не веруетъ тождо знаменуетъ еже всякъ веруетъ», и советует своему оппоненту: «Иди прежде научися грамматичествовати»... Замечательно, что Симеон Полоцкий исходит при этом из латинской грамматики, где двойное отрицание означает утверждение; известно вообще, что он изучал церковнославянский язык по латинской грамматике - церковнославянский и латынь объединяются им как книжные языки...»2. Последнее рассуждение выводит нас на еще одну чрезвычайно важную тему, благодаря которой возможно еще с одной стороны понять интересующую нас проблему «конца древнерусской книжности».
Дело в том, что юго-славянское культурное влияние на Московскую Русь сказалось в переносе языковой ситуации двуязычия, сложившейся к тому времени в южных землях, и преобразовании церковнославянско-русской диглоссии в аналогичное южному двуязычие. В чем это проявлялось? Во-первых, на церковнославянском языке стали разговаривать, в Древней Руси книжники только писали на этом языке. Во-вторых, в тетрадях учеников Славяно-Греко-Латинской Академии встречаются упражнения по переводу с русского на церковнославянский, ранее же параллельных текстов не существовало. В-третьих, церковнославянский язык приобретает социолингвистическую значимость, являясь языком ученого сословия, так же как латынь на Западе. Это делает естественным, например, проведение диспутов по-церковнославянски. В-четвертых, ученость, предполагая под влиянием западных монахов и богословие, и другие науки, обогащается книгами не только церковного, но и светского содержания. Как известно, по заказам царя и патриарха, Епифаний Славинецкий перевел «Географию», «Книгу врачевскую анатомию», «Гражданство и обучение нравов детских», Арсений Сатановский перевел книгу «О граде царском» - «сборник всякой всячины, составленный из греческих и латинских писателей, языческих и христианских. И обнимавший весь круг тогдашних ходячих познаний по всевозможным наукам, начиная богословием и философией и кончая зоологией, минералогией и медициной»1. Наконец, в-пятых, обучение церковнославянскому существенно меняется: им овладевают активно, т.е. при помощи грамматики, а не путем чтения и заучивания наизусть2.
Каково же место старообрядцев и книжности, которую они оберегали в этом меняющемся языковом мире Московской Руси второй половины XVIIв.? Они оставались хранителями великорусской традиции церковнославянского языка, не принимая ни одного из тех изменений, свидетелями которых являлись. Церковнославянский старообрядцев и новообрядцев, пишет Б.А. Успенский, соответствует «различию церковнославянских языков Московской и Юго-Западной Руси»1.
Итак, завершая наше исследование, можно констатировать, что расколом в русской культуре обозначилось время завершения развития древнерусской книжности как самостоятельного языкового, социокультурного и идеологического феномена. Причиной этого явления послужило западно-русское влияние ученых киевских монахов, подвигавших Московскую Русь к образованию и наукам, с одной стороны, а с другой, практическая польза от знакомства с военно-промышленным искусством западных иноземцев. Русь между Киево-Могилянской Академией и Немецкой слободой, между обрядом и верой, между преданием и наукой, пыталась удержать собственную традицию и опереться на Книгу. Расслаивающаяся на просвещенных и непросвещенных русская культура пыталась уйти от этого неминуемого разделения, объединяя в старообрядчестве весь православный народ по его вере и языку.
Однако история движется своим путем. Чаемое единство в вере и книге, как известно, не было обретено даже пустозерскими узниками, спорящими о церковных догматах. Дьякон Федор позволяет себе возражения Аввакуму о сущности Троицы, за что, как он пишет, «союзник..., отец Аввакум, клятву налагает на мя за сия, еж аз во едино Божество верую и три лица Святыя Троицы во едином Божестве исповедую, по оных святых писанию, и царю уже и царевнам писал на мя: диякон-де во единобожество впал, прельстился!»2. Дальнейшее развитие старообрядчества, как известно, привело к возникновению многосчисленных толков.
Что же касается Никона, то известно, что из всех противников его реформы царю Алексею Михайловичу удалось примирить с ним лишь Неронова, принявшего постриг под именем Григория, которому Никон разрешил служить церковные службы по старым Служебникам. Более того, Никон под конец своей патриаршей деятельности изменил взгляд на значение проведенных им реформ. Он пришел к убеждению, пишет Каптерев, «отчасти путем собственных размышлений и невольного изучения, отчасти благодаря своему частому обращению с лицами научно образованными... что старые и новые служебники одинаково добры, что можно служить по тем и другим, так как это дело совершенно безразличное для веры и благочестия»1. Таким образом, дело церковной реформы имело два устойчивых последствия для русской культуры: 1) сделало возможным посредством правки книг и необходимости переводов юго-западное языковое и образовательное влияние; 2) привело к расколу русской церкви.
Последнее имело, конечно, и политический смысл. Раскольники, спасая древнюю книжность и обряд, своим упорством и непримиримостью провоцировали непослушание властям. Стоит обратить внимание на то, что пустозерских узников сожгли на костре 14 апреля 1682 г. не за веру, как они считали, умирая, и как они проповедывали среди населения, поддерживая массовые гари, а за распространение писаний против царя и патриарха, т.е. за антигосударственную деятельность. Таким образом, слово и книга обратились против власти, что противоречило всей традиции древнерусской книжности.
Вернемся еще раз к тексту Симеона Полоцкого. В его «Вертограде» есть стихотворение «Глас народа»:
Что найпаче от правды далеко бываетъ,
гласу народа мудрый мужъ то причитает.
Яко что-либо народъ обыче хвалити,
то конечно достойно есть хулимо быти.
И что мыслить - суетно, а что поведаетъ,
то никоея правды в себъ заключаетъ.
Не веруй убо гласу общему народа
ищи в деле правды человеча рода1.
Из стихотворения понятно, что противостояние народа и верхов определилось уже в ХVII в.
Старообрядческой книжности расколом было уготовано свое место в самых глубинах народной культуры, в географически разнообразных и малодоступных районах необъятной России. Сначала раскольников стараниями властей ссылали в Сибирь, на Дальний Восток и Крайний Север, затем они сами уходили на дальние, недосягаемые для властей поселения («считается, что верность дониконовскому обряду сохранило от четверти до трети великорусского населения»2). Уходя, уносили старопечатные книги. Погружение книги в народ инициировало со временем появление особого типа крестьянина-книжника. Здесь древнерусская книжность снова встречалась с народными традициями устного творчества - духовными стихами. Правоверные христиане, уходя от западных соблазнов никонианской реформы, снова шли по следам народного язычества. Конечно, это был уже не ХI в., но исторические приобретения не облегчали, а лишь осложняли проблему. Ибо чем более образовывались верхи русской культуры по западному образцу, тем более они считали книжников из народа, вдохновляемых эсхатологичесими пророчествами и апокалиптическими предсказаниями, темными язычниками, а всего вернее - политическими преступниками. Сами же старообрядцы, выживая, сохраняя веру и книги, ища обоснования принципам своей церковной жизни, оставались верны старому благочестию, что означало: ничего нового не создавать, ничего старого не разрушать.
2.3 Конец эпохи Средневековья в русской культуре 17 века
Культурно-исторический процесс этого периода характеризуется начавшимся разрушением средневекового религиозного мировоззрения. Падает духовный авторитет церкви, что приводит к росту демократических традиций. Происходит так называемое обмирщение культуры, т. е. ее отход от церковных традиций и придание ей светского, гражданского характера (секуляризация). Секуляризация - процесс освобождения всех сфер общественной и личной жизни из-под влияния религии и церкви.
Образование и книгопечатание. Этот процесс сказался на развитии образования и книгопечатания. Росту грамотности способствовало появление учебных пособий - рукописных и печатных. В 1634 был издан первый «Букварь» Василия Буриева, в 1648 г. вышла «Грамматика М. Смотрицкого, а в 1687 г. - «Считание удобное» - таблица умножения. Широкое распространение получили и рукописные азбуковники, прописи и пособия по арифметике. (Азбуковники - толковые словари или справочники учебного характера, в которых термины размешались в алфавитном порядке.)
Распространение грамотности способствовало росту спроса на книги. В XVII в. Печатный двор в Москве издал 483 книги, в основном религиозного характера.
Продолжали выходить и рукописные книги. Издавались и переводные книги, которые с 70-х гг. XVII в. переводились в Посольском приказе. Это были произведения как на религиозные, так и на светские темы.
Обучение грамоте велось «мастерами из лиц духовного звания», обучали детей, начиная с шести лет. После усвоения букваря переходили к заучиванию церковных книг - часослова и псалтыри. Дети знати учились в семьях, учителями зачастую были иностранцы. Многие обучали своих детей иностранным языкам, латыни.
Стали устраиваться школы, в основном при монастырях. В 1680 г. в Москве при Печатном дворе на Никольской улице было открыто училище с двумя классами: в одном изучали славянские языки, в другом - греческий. Сначала в училище преподавали 30 учителей, а через пять лет - уже более 200. В 1687 г. в Москве была открыта первая высшая школа - Славяно-греко-латинская Академия, где наряду с греческим и латинским языками преподавали ряд богословских и светских дисциплин. В Академию перевели старших учеников из училища при Печатном дворе, которое стало подготовительным отделением Академии. Окончившие Академию получали служебные чины.
Литература. В литературе XVII в. также происходило обмирщение, появляется реалистическая бытовая и историческая повесть, где постепенно утрачиваются церковные элементы. Героями становятся не святые, а обычные люди, описываются реальные события, например, исторические повести о завоевании Сибири Ермаком, об Азовском осадном сидении казаков и др.
Многие произведения повествовали о «смутном времени»: «Сказание» Авраама Палицина, «Новая повесть о преславном Российском государстве» и др. В них рассуждалось о причинах «великой разрухи» и в то же время показывались величие русского народа, его патриотизм.
В произведениях литературы второй половины XVII в. проявляется новое отношение к человеческой личности - интерес к внутреннему миру человека, признание его ценности независимо от положения в обществе.
К XVII в. относятся первые записи фольклора, произведений устного народного творчества, что оказало влияние на письменную литературу: начинается взаимное сближение литературного и народного языка.
Жанр жития приобретает характер автобиографии. Наиболее талантливое из них - «Житие протопопа Аввакума, им самим написанное», которое можно назвать первым в русской литературе мемуарным произведением. Протопоп Аввакум (1620-1682), один из крупнейших деятелей раскола русской церкви, был и выдающимся писателем - написал более 80 произведений. (Церковный раскол возник в результате проведенной патриархом Никоном (1605-1681) Церковной реформы, унифицировавшей все церковные обряды по греческому чину (образцу). У реформы оказалось много противников, требовавших возврата к старым традициям, названных старообрядцами) Язык его сочинений - сочетание церковнославянского и живого разговорного языка. Большинство произведений написано им в последние 15 лет жизни, когда он сидел в остроге в ожидании смерти (сожжен в 1682 г.).
Появляются и новые литературные жанры, особенно во второй половине XVII в.: сатирические произведения, стихотворный и драматический жанры. Принципиально новой по языку, сюжету и герою стала бытовая стихотворная Повесть о Горе-Злосчастии, которая отражает взаимоотношения отцов и детей. Сюжет повести - трагическая судьба молодого человека (безымянного героя), купеческого сына. Он захотел порвать со старыми домостроевскими порядками и жить по своей воле, но это ему не удалось: Горе едва не довело его до погибели. В результате своих злоключений герой уходит в монастырь, спасаясь от Горя. Сюжет этой повести переплетается с библейским сюжетом о блудном сыне.
Той же теме посвящена стихотворная комедия «Притча о блудном сыне» Симеона Полоцкого (1629-1680). Он был автором и другой стихотворной пьесы «О Навуходоносоре царе.....» и огромного количества стихов, посвященных пропаганде знаний. Он ввел в русскую поэзию новые жанры, был одним из зачинателей русского силлабического стихосложения.
Новым в русской литературе стал жанр демократической сатиры. В сатирических произведениях обличаются порядки феодального суда с его крючкотворством, волокитой, продажностью судей. Этой теме посвящены сатирические повести «О Шемякином суде» и «О Ерше Ершовиче - сыне Щетинникове», написанные простым народным языком. Последняя из них была широко распространена и переходила из столетия в столетие или в прозаической, или в стихотворной форме.
Получила распространение и переводная литература, которая проникала в Россию в основном через Польшу, а также Чехию. Переводные произведения издавались в сборниках «Великое зерцало» и «Римские деяния», куда входили поучительные повести, рассказы. Попадали в Россию и рыцарские романы, героями которых были короли, графы. Переводилась также бытовая и плутовская новелла, авантюрно-приключенческая повесть, юмористические рассказы и анекдоты. Зачастую под влиянием русского фольклора они претерпевали изменения, и сами становились достоянием устного народного творчества. Примером может служить «Повесть о Бове королевиче», в основе которой лежал французский рыцарский роман.
Архитектура. В зодчестве XVII в., особенно во второй половине века, отражается также переходный характер эпохи. Происходит обмирщение зодчества - отказ от строгих церковных канонов, переход от строгости и простоты к внешней нарядности, декоративности. Сущность новых исканий - «дивное узорочье», как определили этот стиль сами современники. Этот термин отражает пристрастие к обилию декоративных мотивов, вплоть до заимствования восточных, а позднее - и западных форм.
Русские храмы XVII в. отличаются богатым внешним видом и внутренним убранством. Постепенно усиливаются светские мотивы, снижаются различия между храмовым и гражданским строительством. Церкви становятся похожими на светские хоромы: к основному зданию пристраивались приделы, пристройки, галереи, все это соединялось переходами, составляя единый ансамбль.
Выдающийся памятник зодчества этого времени - московская церковь Рождества в Путинках (окончание строительства в 1652 г.). Сооружение церкви обошлось в 500 руб., по тем временам - огромная сумма. Сначала деньги дали прихожане, но не рассчитали своих возможностей, и им дважды пришлось обращаться за помощью к царю. В композиции церкви сказалось то новое, что вошло в это время в каменную архитектуру Руси. Пять разновысоких шатров, придел и крыльцо объединены шатром встроенной колокольни - самой высокой части среди отдельных построек, составляющих храм. Храм украшен декоративными деталями. Выделяется остротой силуэтов.
Церковь в Путниках была последним из шатровых храмов в Москве. В 1652 г. на патриарший престол вступил Дикой, который запретил строительство шатровых храмов, поставив за образец традиционное пятиглавие. Отныне в патриарших грамотах на постройку церкви писалось: «А чтобы верх на той церкви был не Шатровый». Однако шатровые храмы продолжали строиться вдали от столицы - Ярославле, Костроме и других городах. В Москве же зодчие использовали этот стиль при строительстве колоколен, которые пришли на смену звонницам. В традиционном стиле пятиглавия построены Патриаршие палаты в Кремле, Воскресенский, Иверско-Валдайский монастыри. Комплекс зданий Ново-Иерусалимского монастыря - загородной резиденции патриарха Никона - строился около w лет (1656-1694) под руководством зодчего Дверки Мокеева, а