Гомоэротический взгляд и поэтика мужского тела
Трудно даже представить себе, какой гнев навлекла бы на себя в начале XX в. женщина, осмелившаяся подробно и реалистически описать святая святых правящего класса - мужские потроха!
Таким образом, открытый и свободный женский взгляд на мужское тело практически был вне закона. Главной референтной группой для мужчин в этом, как и в большинстве других вопросов, было и остается мужское сообщество. Но мужское сообщество является фаллоцентрическим и фаллократическим. Мужской взгляд, формирующий мужское самосознание, является по определению соревновательным, отчужденным, завистливым, отталкивающим, неэротическим, порой даже кастрирующим. Этот взгляд не ласкает пенис, а превращает его в фаллос, культивируя, с одной стороны, зависть и чувство собственной неполноценности, а с другой - пренебрежение и высокомерие к другим. Фаллоцентризм, фаллический культ и фаллократия - разные аспекты одного и того же явления.
"Зависть к пенису", которую Фрейд приписал женщинам, на самом деле типична для мужчин. Как писал английский поэт Уистан Оден, "если бы мужчинам был предоставлен выбор - стать самым могущественным человеком в мире или обладателем самого большого хуя", большинство выбрали бы второе. От зависти к пенису страдают не столько женщины, сколько мужчины. В отличие от женщин, они могут страдать также от разнообразия пенисов. Хуи не менее индивидуальны, чем их владельцы, и эти две индивидуальности часто не совпадают".
Пенис и фаллос не просто различны, а во многом противоположны. "Зависть к пенису есть не что иное, как зависть к фаллосу, а зависть к фаллосу - это зависть к фетишу" (Марджори Гарбер). Восприятие и оценка пениса по фаллическим критериям порождает у мужчин множество психосексуальных трудностей и проблем. Голый, незащищенный пенис чувствителен и нежен, он не бывает ни таким большим, ни таким жестким, ни таким надежным, как фаллос.
В отличие от самодостаточного фаллоса, пенис весьма зависим от других. Он встает не только от мысли хозяина, но и от чужого взгляда, под влиянием которого он набухает и расцветает либо, наоборот, съеживается и увядает, а вместе с ним оживает или болезненно вздрагивает чувствительное и нежное мужское сердце (если вспомнить статистику инфарктов у мужчин и женщин, слово "чувствительность" в этом контексте - не просто метафора).
Взгляд - это власть, и единственный способ избавиться от нее - не позволять другим мужчинам смотреть на тебя (женщины не в счет, - им "нечем" соперничать с мужчиной и они не имеют права на него смотреть). Отсюда - особая мужская стеснительность и связанные с нею нормативные запреты.
Существующие во многих религиях (например, в исламе и иудаизме) строгие запреты на демонстрацию собственной и на созерцание чужой мужской наготы мотивируются не столько страхом перед гомосексуальностью, сколько статусными соображениями.
Чем так провинился библейский Хам, что его имя стало нарицательным? Он увидел наготу своего отца - а у пьяного Ноя был, конечно, не грозный фаллос, а обычный пенис - и посмеялся над ней. Помимо сексуальных запретов, тут были нарушены статусные правила: младший не имеет права разглядывать старшего, это, как и взгляд в глаза, означает оскорбление и вызов.
В средневековом Китае существовала легенда, что один маленький чиновник во время уличной процессии осмелился пристально посмотреть на прославленного своей красотой могущественного князя. Разгневанный феодал тут же велел его казнить, но чиновника спас даосский мудрец: "Сопротивление желанию не соответствует принципам Пути, нельзя ненавидеть любовь. За то, что он, помимо собственной воли, возжаждал тебя, по закону его нельзя казнить". Князь помиловал чиновника и доверил ему ответственную должность управляющего своей баней.
Интересный бытовой пример мужской сексуальной стеснительности - так называемое "правило третьего писсуара": при наличии в общественном туалете свободных мест, мужчина избегает становиться рядом с другим, выбирая место через писсуар.
Лет двадцать тому назад в Journal of Personality and Social Psychology было опубликовано об этом занятное исследование (к сожалению, я не помню фамилий авторов и вряд ли сумею найти эту статью). Исходя из известных урологических фактов, - если мужчина испытывает тревогу, это вызывает у него трудности с мочеиспусканием, ему труднее начать мочиться и иногда он вынужден заканчивать, не сумев опорожнить мочевой пузырь (сравните это с эрекцией и эякуляцией), - авторы хотели экспериментально проверить, как действует в подобной ситуации появление соседа. Опыт состоял в том, что экспериментатор прятался в кабинке, а когда в туалет заходил очередной посетитель, рядом с ним пристраивался помощник исследователя. Реакцию (скорость начала и продолжительность мочеиспускания) "испытуемого" сначала пытались определить по звуку падающей мочи, но звукозаписывающая техника оказалась несовершенной и пришлось в "экспериментальной" кабине поставить специальный перископ, позволявший дополнить звуковые впечатления визуальными. Гипотеза, что вынужденное соседство действительно вызывает у мужчин тревогу и нарушает процесс мочеиспускания, подтвердилась, но статья подверглась критике по этическим соображениям, за нарушение приватности, - "испытуемых" не предупредили, что за ними наблюдают ( если бы это сделали, эксперимент стал бы невозможен), и, насколько я знаю, больше таких опытов никто не ставил.
Другой пример гиперчувствительности к взгляду - возражения американских военных против допуска в армию, где мужчины зачастую живут в очень тесном пространстве, геев. Никто не опасался, что один или два гея изнасилуют или соблазнят всю роту. Но натуральные мужчины боятся гомоэротического взгляда ("Сержант, рядовой Джонс опять на меня смотрит!"). Во-первых, он делает их объектом чужого сексуального желания, тогда как мужчине "положено" быть только его субъектом. Во-вторых, мужчины опасаются непредсказуемости собственной реакции: а вдруг в ответ на его взгляд у меня "встанет", и тогда выяснится, что я сам "такой"?
Опасение это неосновательно не потому, что член "зря не встанет" - еще как встает! - , а потому что эрекция может быть результатом не только эротических чувств, а и просто тревоги. Молчаливое предположение, что "нормальные" мужчины друг на друга не смотрят, фактически неверно. Однако гетеросексуальный взгляд "программирует" мужчину в привычном для него направлении, тогда как гомоэротический взгляд пробуждает нечто новое, тревожное и неприятное.
В последние годы многие американские школьники перестали пользоваться после спортивных занятий школьными душевыми. Что это, боязнь потенциального гомосексуального взгляда? Отчасти, да. Но шуточки "натуральных" сверстников бывают не менее жестокими, оскорбительными и болезненными. Лучше уж походить лишние несколько часов потным и вымыться дома, не подвергая свою хрупкую маскулинность риску чужого враждебного взгляда.
Однако сказанное верно не для всех мужчин и не во всякой ситуации. Я уже упоминал мальчишеские соревнования по "писанью" и по мастурбации. Каждый, кто бывал в подростковых лагерях, знает, что некоторые мальчики насколько стадны, что и в уборную ходят исключительно группами, не испытывая при этом ни смущения, ни гомоэротических чувств. То ли у этих мальчиков просто нет подобных комплексов, то ли "свои ребята" - нечто совсем другое, чем посторонние люди.
Сходные соображения относительно армии высказывает Сергей Мирный. С одной стороны, армия отличается от гражданки в первую очередь отсутствием приватности, ты ни на миг не бываешь один, и это, включая коллективное, по команде, выполнение естественных потребностей, весьма мучительно. С другой стороны, "коллективное "мочение" как мало что еще способствует "боевому слаживанию подразделения" (это военный термин), сидение на очке в коллективе себе подобных воспитывает крепость характера, устойчивость психики и - это я без шуток! прочувствовал на собственном опыте - чувство слияния с массой - "и я", так сказать, "этой силы частица". Командир, делающий "это" вместе с солдатами, не только не теряет лица, а становится к ним психологически ближе. Но, как и в предыдущих примерах, мужчины эдесь не смотрят друг на друга, а заняты некиим общим и весьма важным делом.
Сходную ситуацию представляет баня. Голое сообщество себе подобных, в котором все равны, доставляет многим мужчинам особое удовольствие. В этом общении нет гомоэротики (геи, боясь разоблачения, его как раз избегают), зато присутствует очень важная для всех мужчин гомосоциальность - особое, основанное на исключении женщин, состояние мужской солидарности, в котором соперничество и ревность, в том числе - из-за женщин, сочетаются со своеобразным чувством общности, принадлежности к одной и той же группе ("мы - мальчики", "мы - мужчины"). Если бы не гомосоциальность, мужское товарищество и дружба были бы принципиально невозможны.
Однако гипертрофированная гомосоциальность часто отрицательно сказывается на взаимоотношениях мужчин с женщинами: многие мужчины вожделеют и спят исключительно с женщинами, но все остальное предпочитают делать "со своими". Это гораздо более трудная и важная по своим социальным последствиям проблема, чем однополая любовь. Если в одну корзину все яйца ( например, сексуальные влечения и эмоциональные привязанности) не влезают, неизвестно, что лучше - а) резать по живому, отдавая предпочтение половым различиям перед психологическими сходствами или наоборот, или же б) допустить в личной жизни такой же плюрализм, который мы допускаем в жизни общественной. Единственный выход, который подсказывает история, - отказаться от абсолютизации половых различий и жестких стереотипов маскулинности и фемининности.
5. Иконография и эстетика мужского тела
Многие искусствоведы, особенно геи, связывают появление мужской наготы в изобразительном искусстве прежде всего с гомоэротизмом самих художников. В этой "эпистемологии чулана", как назвала ее Ева Седжвик, есть большая доля истины. Среди художников, посвятивших свое творчество воспеванию мужской красоты, как и среди исследователей этой темы, очень много явных и скрытых гомосексуалов. Историография мужского тела неразрывно связана с историей однополой любви и почти все искусствоведческие исследования, на которые я опираюсь в данной статье (С. Берделей, Д. Бун, П. Брукс, Э. Купер, Э. Люси-Смит, А. Поттс, Д. Саслоу, А. Штайнвайлер, П. Вайермайр и др.) написаны преимущественно в этом контексте.
Однако, если вспомнить сказанное выше о гомосоциальности, нельзя не согласиться с тем, что мужское тело должно было интересовать и художников "традиционной" сексуальной ориентации. К тому же каноны мужской красоты и связанные с нею табу исторически изменчивы и отражают не только собственную сексуальную ориентацию художника, но и эстетические нормы его эпохи, которые, в свою очередь, коренятся в более общих социальных понятиях маскулинности и фемининности.
Чтобы сделать наготу социально приемлемой для антисексуальной и, тем более, антигомосексуальной европейской культуры, художники многие годы вынуждены были использовать стратегию, которую английский историк Питер Гэй назвал "доктриной расстояния": "Е Чем более обобщенным и идеализированным является представление человеческого тела в искусстве, чем больше оно задрапировано в возвышенные ассоциации, тем менее вероятно, что оно будет шокировать своих зрителей. На практике это означало изъятие наготы из современного и интимного опыта, путем придания ей величия, которое могут дать сюжеты и позы, заимствованные из истории, мифологии, религии или экзотики ".
Старый советский анекдот, а может быть и подлинная история. После посещения Дрезденской галереи один человек говорит другому: "Удивительное дело - столько Мадонн, и все с мальчиками, ни одной с девочкой!" В отношении мужской наготы это было даже важнее, чем в отношении женской. Средневековое искусство не стеснялось наготы и не скрывало половых признаков, даже у младенца Христа пенис обычно тщательно выписан, никаких сомнений о его поле не возникает, но ему был чужд античный культ телесности. В отличие от идеализировавшей тело античности, согласно христианской идеологии, земное тело несовершенно и достойно презрения, "умерщвление плоти" означает желание освободиться от нее, стать как можно бестелеснее. С этим связан и типичный садомазохизм христианских мучеников: пытки и казни, которым в равной мере подвергались мужчины и женщины, - самый распространенный и приемлемый контекст изображения обнаженного тела в религиозном искусстве.
Часто эти пытки и в жизни и в ее изображении, были откровенно генитальными. Например, на фреске Джотто "Страшный суд" (1303-1310), изображающей мучения грешников, четверо из них подвешены на крюках за те части тела, которыми они согрешили: один мужчина - за язык, женщина - за волосы, а двое, мужчина и женщина, - за половые органы. В другом месте той же фрески дьявол щипцами вырывает у грешника гениталии. Цветная иллюстрация одной французской книги детально изображает сцену одновременного ослепления и кастрации короля Сицилии, и т.д. (Э. Люси-Смит).
В эпоху Возрождения мужская красота и потребность познать и физически совершенствовать свое тело были открыты заново. Микеланджело, в нарушение античного канона, изваял своего "Давида" с лобковыми волосами, а Альбрехт Дюрер в знаменитом автопортрете тщательно выписал собственные гениталии, которые выглядят такими же напряженными, как лицо художника.
Выставленная напоказ мужская нагота волновала и тревожила воображение. Рассказывают, что мраморное распятие работы Бенвенуто Челлини настолько шокировало Филиппа П Испанского, что он прикрыл пенис Христа собственным носовым платком. "Давид" Микеланджело произвел в 1504 году во Флоренции публичный скандал. Несколько римских пап, сменяя друг друга, пытались прикрыть или исправить "непристойную" наготу "Страшного суда" Микеланджело. Караваджо был вынужден переделать своего святого Матфея, Веронезе допрашивала инквизиция. В конце XVI века папа Иннокентий X поручил одному художнику "приодеть" младенца Христа на картине Гверчино, а Иннокентий XI велел набросить вуаль на грудь написанной Гвидо Рени Девы Марии. В собрании Ватикана гениталии античных скульптур прикрываются фиговыми листками и т.п. Что уж говорить о пуританских проповедниках!
Тем не менее слово было сказано, мужское тело было реабилитировано и признано достойным предметом художественного изображения. Правда, лишь в определенных сюжетных и стилистических рамках. Мужское тело должно было быть молодым, красивым и не особенно маскулинным (= сексуальным).
Хотя в искусстве Возрождения представлены все три главные ипостаси маскулинности - 1)мальчик-подросток, 2) мягкий, женственный андрогин и
3) мужественный, сильный мужчина (последнее особенно характерно для Микеланджело) - большинство художников этого периода предпочитали изображать нежных андрогинных юношей ("Иоанн Креститель" и "Бахус" Леонардо да Винчи, лукавые мальчики Караваджо, которых искусствоведы нередко принимали за девочек, бесчисленные святые Себастьяны и т.д.). Святой Себастьян давал особенно большой простор для гомоэротических ассоциаций - беспомощное связанное тело, открытое не только взгляду, но и стрелам (явный фаллический символ).
Но дело было не только в гомоэротизме. В дворянской культуре ХVII-XVIII вв. женственная мягкость и расслабленность считались признаками аристократизма и всячески культивировались. Прекрасные Адонисы Тициана и Рубенса, с нежными чертами лица и округлыми формами тела, так же гетеросексуальны, как и их авторы. Красавец Антони Ван Дейк, имевший огромный успех у женщин, на знаменитом автопортрете изобразил себя томным юношей с расслабленной кистью (это считается одним из самых надежных внешних признаков гомосексуальности). Так же изысканно нежен на его портрете граф Леннокс, в туфлях на высоких каблуках и с длинными локонами. Еще