История изучения социальных отклонений в России
В работах А.М. Арановича, В.В. Башмачникова, Д.Н. Воронова, Э.И. Дейчмана, Б.Ф. Дидрихсона, Ю. Ларина, А.М. Раппопорта, Н.П. Тяпугина, А. Учеватова были подвергнуты анализу причины и последствия массового пьянства и алкоголизма среди различных групп населения [16].
Благодатная социальная почва, фактическое отсутствие правового регулирования оборота наркотиков в советской России способствовали появлению значительного количества работ, посвященных наркотизации преимущественно жителей городов. Следуя отечественной традиции конца XIX-начала XX столетия, исследования в данной сфере продолжили преимущественно медики (В.А. Бахтиаров, Н.К. Топорков, Д. Футер, А.С. Шоломович, д-р Дубровин, д-р Забугин, д-р Зимин) [17].
В их трудах рассматривались весьма тревожные тенденции потребления наркотиков, в том числе и приобщение к ним молодежи.
Ситуация начала меняться с начала 1930-х гг. На проблемы алкоголизма постепенно стало распространяться своеобразное «табу». Естественно, светлый образ строителя коммунистического будущего никак не вязался с гражданином, злоупотребляющим спиртными напитками. При этом ведомственная статистика органов внутренних дел и министерства здравоохранения продолжали фиксировать неуклонный рост данного явления практически среди всех социальных групп населения СССР.
Тем не менее, не смотря на общую либерализацию конца 1950-х – первой половины 1960-х гг., об алкоголизме по-прежнему предпочитали молчать. Тема, как и прежде, оставалась для власти «неудобной». В советский период анализ и описание алкоголизма даже с жестко биологической точки зрения был ограничен. Это ограничение было связано с официальным запретом проведения любого сравнения между алкоголизмом и наркоманиями.
Существовала идеологическая установка, согласно которой наркомания как проблема в СССР отсутствовала. В соответствии с этим постулатом признаки алкогольной патологии, которые могли быть ассоциированы с механизмами наркомании, исключались.
Например, несмотря на то, что формально термин «алкогольная абстиненция», описанный в 1935 г. отечественным психиатром Жислиным, запрещен не был; тем не менее, в работах, посвященных алкоголизму, этот термин использовался редко. Даже само наличие алкогольной абстиненции часто объявлялось ложным: например, советский психиатр Столяров (1967 г.) декларировал, что алкогольная абстиненция является обычной постинтоксикационной астенией.
Между тем, оснований для беспокойства в отношении прогрессировавшей алкоголизации советского общества была предостаточно. 25 апреля 1962 г. был опубликован приказ МЗ РСФСР №151 «О мерах по борьбе с алкоголизмом и наркоманиями», в связи с чем Институт им. В.М. Бехтерева провел анализ заболеваемости и распространения алкоголизма в Северо-Западных областях РСФСР.
На 1 января 1965 г. на учете во внебольничной психоневрологической сети Северо-Западных областей состояло 75167 больных, из них с хроническим алкоголизмом и алкогольными психозами 21054 человека, или 27,9% от общего числа состоящих на учете. За 1964 г. было госпитализировано в психиатрические больницы 13498 больных, из них с алкогольными психозами и хроническим алкоголизмом 5265 человек, 39,0% от общего числа больных поступивших в больницы.
Отмечался рост заболеваемости алкогольной этиологии. В 1962 г. во внебольничных учреждениях состояло на учете 33,3% страдающих алкогольными психозами и хроническим алкоголизмом (к общему числу психических больных), в 1963 г. – 38,7%; 1964 г. – 37,5%. Лица, страдавшие наркоманией, в общем удельном весе больных занимали 0,73%.
Число больных хроническим алкоголизмом и алкогольными психозами, находившихся в психиатрических больницах, в 1956 г. составляло 4,6%; 1962 г. – 7,3%; 1963 г. – 7,8%; 1964 г. – 9,8% [19].
Данную статистику постигла такая же участь как все последующие исследования в области потребления алкоголя – они были помещены в спецхраны и доступ к ним был крайне ограничен.
Только со второй половины 1980-х гг. (после известной антиалкогольной кампании 1985 г.) наряду с конъюнктурными книгами и статьями стали появляться серьезные публикации социологического, медицинского, экономического, исторического, психологического характера [20].
Практически ту же траекторию проделала и отечественная литература, посвященная различным аспектам наркомании.
После взлета отечественной мысли 1920-х гг. в отношении проблем наркотизма, с середины 1930-х гг. наступила полоса затишья. Официальная идеология к наркомании стала относиться как к решенной проблеме. Затем наступила эпоха «ликвидации» в стране наркотизма как социального явления, а, следовательно, и ненужности каких-либо исследований.
Медицинские и юридические исследования этих проблем вновь стали появляться лишь в конце 1950 – начале 1960-х гг. И только в конце 1960-х тема наркотизма занимает прочное место в исследовательской деятельности социологов. После смерти Сталина, в период «оттепели» появились первые публикации о западной культуре, а также о наркотиках как об одном из признаков разложения западного общества. Одновременно проблемы наркомании в советском обществе как бы продолжали оставаться совершенно «неактуальным» вопросом.
При этом проявились различные тенденции в оценке изучаемого явления. Основная тенденция определялась жестким идеологическим контролем со стороны партийного руководства. Отрицалась сама возможность наркомании при социалистическом строе, наркотизм трактовался как «единичные случаи экспериментирования с наркотиками» (исследования Э.А. Бабаяна, М.Х. Гонопольского), а потребители наркотиков рассматривались, прежде всего, как преступники. Это и предопределило репрессивный подход при их лечении.
Затем – по мере развития демократических процессов – все большую роль стал играть научный подход к наркотизму. Одновременно меняется и отношение к наркоманам: их начинают считать, прежде всего, больными людьми.
Первое крупное социологическое исследование наркотизма на территории СССР было проведено в 1967–1972 гг. в Грузии. Руководитель проекта А.А. Габиани изучил социально-демографический состав и условия жизни потребителей наркотиков, структуру потребляемых средств, возраст приобщения к наркотикам и мотивацию.
Опубликованная пять лет спустя довольно обстоятельная монография содержала историко-теоретический раздел, методологическую часть, изложение результатов эмпирического исследования, схему деятельности преступных групп по распространению наркотиков, а также программу медицинских, правовых и организационных мер по борьбе с наркотизмом.
Однако результаты проводимой государственной политики в отношении алкоголизма и наркомании были чрезвычайно негативными, приводили к постоянной фальсификации статистических данных и появлению двух типов статистики: открытых данных, публиковавшихся в официальных изданиях, и секретных статистических данных, содержащихся в специальных изданиях, которые можно было получить только при специальном разрешении соответствующих ведомств.
Информация, касающаяся статистики в психиатрии, особенно проблем алкоголизма, злоупотребления препаратами, наркомании, публиковалась в открытой печати в явно искаженном (в сторону снижения) виде.
Так, в учебнике психиатрии Снежневского (1983 г.), как и в других руководствах, безапелляционно утверждалось, что проблемы наркомании в СССР не существует, а редкие случаи опиоидной зависимости развиваются лишь у отдельных пациентов после хирургических вмешательств, в случаях назначения им этих препаратов в течение длительного времени.
Постоянно подчеркивалось, что алкоголизм и наркомания не являются реальными проблемами в СССР, и злоупотребление алкоголем и наркотиками появляется в результате пережитков капитализма в сознании немногочисленного числа советских людей.
Новое исследование, респондентами которого стали представители тех же социальных групп, Габиани провел в Грузии в середине 1980-х гг. В 1988–1989 гг. он осуществляет широкое социологическое исследование наркотизма на территории Латвии, Украины, Приморского и Ставропольского краев, Горьковской, Новосибирской областей, а также в Москве и Ташкенте. В ходе исследований было опрошено 2998 наркоманов и потребителей наркотиков, 2000 экспертов и около 6000 учащихся общеобразовательных школ и ПТУ.
Если учесть, что, по мнению экспертов, к систематическому приему наркотиков и токсических веществ приобщается каждый десятый молодой человек, то можно представить, какие масштабы приобрела наркомания на территории СССР. Данные Габиани свидетельствовали, что в места лишения свободы попадали в большинстве случаев не распространители наркотических средств и тем более наркодельцы, а их рядовые потребители. Работы А.А. Габиани внесли заметный вклад в становление социологии девиантности в СССР.
В 1980–1990 гг. центром социологических исследований наркотизма становится сектор социальных проблем алкоголизма и наркомании ИСИ АН СССР и его филиал в Ленинграде.
Исследования проводились также медиками (ВНИИ общей и судебной психиатрии им. В.П. Сербского) и психологами. С развитием отечественной социологии девиантности наркотизм начинает рассматриваться как разновидность отклоняющегося поведения.
В целом, наркополитика в советской и постсоветской России традиционно отстает от западных стран на несколько десятилетий. Это связано с «ликвидацией» наркотизма в 1930-1940-х гг., замалчиванием существования проблемы в 1950-1970-х гг., «кавалерийскими атаками» в целях полной ликвидации наркомании в 1980-е гг. и, наконец, с отсутствием реалистической государственной антинаркотической программы в 1990-е гг.
Официальная статистика наркозависимых увидела свет только в 1987 г. в сборниках Госкомстата СССР.
Проституция
В России второй половины ХIХ - начала ХХ вв. существовала глубокая и развитая традиция исследования социальных аномалий. В то время эта традиция была продиктована самой жизнью в силу ряда объективных причин.
Процесс модернизации российского общества был настолько болезненным и массированным, что образовался широкий люмпенизированный слой, единственным источником существования которых стала торговля собственным телом. Это не могло в свою очередь не беспокоить научную общественность и отдельных представителей власти. В России, по данным библиографических указателей, с 1861 по 1917 гг. вышло 431 отечественное издание о проституции и 37 переводов [21].
К числу дореволюционных исследователей историко-социального характера можно отнести, прежде всего, С.С. Шашкова. В своей книге «Исторические судьбы женщин, детоубийство и проституция» автор дает очерк развития проституции, начиная с эпохи Киевской Руси и до 60-х гг. XIX в.
В работах М. Кузнецова «Историко-статистический очерк проституции и развитие сифилиса в Москве» (1870 г.), С.С. Шашкова «Исторические этюды» (1872 г.), В.М. Тарновского «Отчет консультанта по венерическим болезням при главном военно-медицинском управлении» (1881 г.), Д.Д. Ахшарумова «Проституция и ее регламентация» (1889 г.), П. Гирш «Преступность и проституция как социальные болезни» (1893 г.) содержался значительный массив статистической информации по проблемам распространения проституции в России и ее социальным последствиям, прежде всего широком распространении венерических заболеваний в обществе, а также втягивании в занятие проституцией малолетних [22].
Большое количество работ, посвященных проституции, принадлежит перу российских медиков. И это вполне объяснимо. Рост торговли любовью ставил важные проблемы перед медициной. Легализация публичных домов поставила задачи организации соответствующего медицинского обслуживания. Многие врачи-венерологи стали первыми социологами-практиками, наблюдавшими институт продажной любви и его деструктивные последствия как для общества, так и для отдельной личности [23].
Основная масса наблюдений была сделана на базе старейшей в стране венерологической Калинкинской больницы. Полного единства взглядов на проблему продажной любви у медиков не существовало.
Сторонником регламентации проституции являлся В.М. Тарановский - основоположник венерологии в России. Все труды В.М. Тарановского направлены на утверждение, поддержку и расширение функций медико-административного контроля за проституцией [24].
Позицию В.М. Тарановского поддерживали и служащие Врачебно-полицейского комитета А.И. Федоров и К.Л. Штюрмер [25].
С другой стороны, довольно мощным было и противоположное направление – аболиционизм. Это течение объединило в своих рядах противников легальной проституции. Они считали, что решительные меры властей по запрету института продажной любви будут куда более эффективными, нежели его администативно-врачебная регламентация. Сторонниками аболиционизма были М.И. Покровский, Е.С. Дрентельн, Б.И. Бентовин, П.Е. Обозненко [26].
Активно занимались проблемой проституции и российские правоведы М.М. Боровитинов, В.И. Дерюжинский, А.И. Елистратов, А.Ф. Кони, М.С. Маргулис.
Среди правоведов также не было единства мнений в отношении государственного контроля за проституцией. Большинство из них, особенно представители молодого поколения русских юристов, приступивших к практической деятельности в период революционного подъема начала XX в., тяготели к аболиционизму.
Противоположную позицию занимали правоведы-практики, непосредственно связанные с криминальной средой и проституцией, например А. Лихачев, прокурор петербургского окружного суда в 80-90-х гг. XIX в., А.Ф. Кошко, возглавлявший уголовный розыск империи в начале XX в. и др.
В условиях острейшего противостояния на фронтах гражданской войны, провозглашения решительного искоренения проституции, и временного замирания этого вида промысла, естественно, исследования данной социальной аномалии отошли на второй план. Но это продолжалось недолго. Уже в начале 1920-х гг. вначале публицисты, а затем и научная общественность вновь была вынуждены вернуться к освещению феномена торговли своим телом.
Переход России к нэпу вновь серьезно обострил проблему проституции. В 1920-е гг. проводится ряд обследований проституток и беспризорных девочек-проституток юристами (М.Н. Гернет, П.И. Люблинский), врачами-наркологами (Д. Футер, А.С. Шоломович, Г.О. Сутеев) и венерологами (В.М. Броннер, Зальцман и др.).
Также появляются работы историко-обобщающего сравнительного характера – например, С.Е. Гальперин «Проституция в прошлом и настоящем» (1928 г.). При этом следует отметить, что после революции по данной теме писали не только большевистские лидеры и пропагандисты - А.М. Коллонтай, М.Н. Ладова, Н.А. Семашко, но продолжали свои научные изыскания дореволюционные специалисты - В.М. Броннер, А.И. Елистратов, Л.М. Василевский, Л.И. Люблянский [27].
С начала 1930-х гг. исследования, посвященные проституции в СССР были прекращены. Официальная доктрина и образ строителя светлого будущего никак не вязались с этим «гнусным» пороком царизма. Но это еще не означало абсолютного исчезновения проституции как социального явления из повседневной жизни советского общества. Не случайно в отдельных документах партийных и государственных органов середины и конца 1930-х гг. встречаются упоминания об отдельных проявлениях проституции, фактах «морального разложения» (так в то время было принято именовать половую нечистоплотность отдельных партийных и государственных функционеров, представителей рабочего класса, интеллигенции). Естественно, отсутствие официальной статистики и тоталитарный идеологический диктат практически до второй половины 1980-х гг. привели к исчезновению любых работ о проституции в стране.
Провозглашение гласности, перестройки и демократизации в СССР привели к возникновению условий для относительной свободы научных исследований в сфере социальных аномалий. Но при этом проблемам проституции по-прежнему отводилось периферийное место. Обращает на себя внимание, что проблемы проституции получили большее эмпирическое освещение на региональном уровне, нежели применительно для страны в целом [28].
Вновь работы, посвященные проституции в России, теперь уже на принципиально иной, историко-объективной основе были возобновлены в начале 1990-х гг.
Среди работ последних лет, в которых осуществляется ретроспективный анализ проституции в России можно назвать публикации Б.Ф. Калачаева «Взгляд на проблему... через столетие» (1991 г.), весьма обстоятельную и добротную работу Н.Б. Лебиной, М.В. Шкаровского «Проституция в Петербурге (40-е гг. ХIХ - 40-е гг. ХХ вв.)» (1994 г.), В.С. Поликарпова «История нравов России, Восток или Запад» (1995 г.), Н.Б. Лебиной «Повседневная жизнь советского города: нормы и аномалии. 1920-1930 годы». (1999 г.)
Самоубийство (суицид)
Самоубийство - весьма сложный, многоаспектный (философский, психологический, нравственный, юридический, религиозный, культурологический, медицинский и пр.) междисциплинарный феномен.
Первые десятилетия XX столетия для России высветили серьезную проблему скачкообразного развития суицидального поведения населения. Уровень самоубийств в России в 1915 г. составлял 3,4 на 100 тысяч населения (имеется в виду число лиц с завершенными суицидами).
До революции в 1917 г. в России изучение суицидальных аспектов поведения шло как в практическом плане (ими занимались юристы, психиатры, педагоги), так и в наиболее общем ключе рассматривались философские, религиозно-нравственные, социально-психологические аспекты этой проблемы.
Детально и основательно феномен суицида изучался в связи с криминальной и медицинской статистикой и в совокупности с другими данными земского учета [29].
Так, в 1882 г. в Санкт-Петербурге вышла книга А. Лихачева «Самоубийство в Западной Европе и европейской России. Опыт сравнительно-статистического исследования» [30].
Классифицируя основные причины суицидально поведения, ученый сделал вывод, что существует 8 классов мотивов самоубийств. Они следующие:
1 класс. Душевные болезни. Умопомешательство, слабоумие, идиотизм.
2 класс. Пьянство.
3 класс. Материальные невзгоды, неудачи. Бедность, страх перед бедностью, денежные затруднения, расстройство дел, долги, проигрыш в карты.
4 класс. Утомление жизнью (жизнь в тягость). Тоска по родине.
5 класс. Горе и обиды. Домашние неприятности, потеря близких, разлука.
6 класс. Физические страдания.
7 класс. Стыд и страх наказания. Развратная жизнь, приводящая к угрызениям совести и недовольству собой. Неприятности в профессии.
8 класс. Ревность, несчастная любовь, беременность вне брака.
Эпидемия самоубийств в России после поражения в Русско-японской войне (1904-1905 гг.) была подвергнута широкому, бесцензурному анализу отечественных специалистов различных научных отраслей и общественными деятелями. В печати приводились различные статистические данные, делались попытки вскрыть социальные причины этого явления. Любопытно отметить, что в этих публикациях не обнаруживается стремление успокоить российскую общественность заверениями, что все самоубийцы являются психически больными и что этим обстоятельством проблема исчерпывается.
В начале XX столетия отечественные специалисты различных отраслей знания от философов и до медиков проявили значительный интерес к данному явлению. Среди последних достаточно упомянуть имена таких признанных научных авторитетов как Бехтерев, Корсаков, Сикорский, Веселовский.
Отдельные российские специалисты - П.М. Минаков, И.И. Нейдинг, А.И. Крюков, И.М. Гвоздев связывали суицидальное поведение с факторами биологического порядка. Они считали, что причиной самоубийства являются аномалии в строении и развитии человеческого организма. В Германии обнаружили при вскрытии самоубийц анатомические изменения и аномалии (уродства, опухоли и кровоизлияния в мозг) и конституциональные изменения (увеличение зобной, иногда и щитовидной, железы; уменьшение надпочечников, уменьшенный размер сердца, узкую аорту).
Сторонники медико-биологической школы в России пришли к выводу, что человека толкает на самоубийство сращение твердой мозговой оболочки с костями черепа, были выявлены и иные болезненные изменения в организме. Однако исследования не позволили выявить постоянные, неизменные, повторяющиеся патологические изменения физиологического происхождения, которые бы проявлялись неизбежно в каждом случае самоубийства. Кроме того, оппоненты справедливо обращали внимание на то, что указанные патологические изменения бывают и у людей, которые умерли естественной смертью.
Представители российской психиатрической школы С.С. Корсаков, И.А. Сикорский, В.Ф. Чиж, Н.И. Баженов, С.А. Суханов утверждали, что самоубийство связано с наличием душевного заболевания. Следовательно, данный поступок совершается людьми, которые не способны рационально управлять своим поведением, в силу этого им необходима помощь специалистов-медиков. В 1920-е гг. данная точка зрения победила в России. Волевым решением суицидология была отнесена к психиатрии, и исследованием социальных проблем суицидологии специалисты практически перестали заниматься.
Необоснованность указанного подхода подтверждается современными исследованиями, которые показывают, что только 20% суицидентов предварительно состояли на учете в психоневрологическом диспансере, еще 8-9% признаны нуждающимися в такой помощи, состояние более 70% суицидентов находится в пределах нормы.
Ряд исследователей пытались усмотреть причину самоубийства не во внешних факторах, а во внутренних психологических переживаниях личности - чувстве вины, безнадежности, оскорбленности, беззащитности, ощущении отверженности.
Так, например, Г.И. Гордон в работе «Современное самоубийство» (1912 г.) писал о том, что некоторые люди носят в душе зародыш самоубийства, как чахоточный больной носит в себе зародыш туберкулеза. У людей такого типа происходит ослабление жизненного тонуса или инстинкта жизни, что субъективно воспринимается как утрата вкуса к жизни, лишение ее смысла и цели. Представители указанных школ видели в самоубийстве сугубо индивидуализированный поведенческий акт и не рассматривают его как социальное явление.
В начале XX в. в России дал знать о себе также и социологический подход к исследованию проблемы самоубийства. Он получил отражение в работах М.Я. Феноменова и А.М. Коровина, которые ставили своей задачей выявление суицидоопасных популяций, распределение частоты самоубийств в регионе, изучение динамики самоубийств, личностных характеристик (пол, возраст, социальное происхождение, этническая принадлежность), особенностей суицидального поведения (способ самоубийства, попытки самоубийства, суицидальные угрозы, мысли и намерения). Отдельные научные гипотезы им удалось реализовать. В частности, была установлена связь и динамика между уровнем самоубийств и кризисным, нестабильным этапом в развитии социальной среды и государственности.
Трудности исследовательского процесса заключались в том, что статистика самоубийств велась ограниченно - всего лишь в Москве, Санкт-Петербурге, Риге. Кроме того, она касалась лишь войск, тюрем, учебных заведений.
Знаменитый психиатр В. Бехтерев в труде «О причинах самоубийства и возможной борьбе с ними», выпущенном в Санкт-Петербурге в 1912 г., выделил следующие условия, способствующие суициду: быстрое изменение привычных условий жизни в худшую сторону; большая миграция населения из сельской местности в города; алкоголизм; разочарование в обществе; доступность орудий суицида; наследственность; душевная болезнь; потери близких; острые противоречия во взглядах и потребностях в семье между супругами, старшими и младшими членами семьи.
С точки зрения ученого, существуют внешние начальные поводы (причины, ускоряющие решение о трагическом акте) к самоубийству: неудовлетворенность жизненными условиями, дурное обращение общества, личные столкновения, компрометация чести, физические недостатки из-за несчастных случаев, неудачная любовь, страх перед неизлечимой болезнью. При этом последней стадией является угнетенное состояние души, вызванное вышеуказанными поводами и влекущее за собою появление мрачной мысли о самоубийстве как единственном способе разрешения крайне обострившихся для индивидуума проблем.
В целом, дореволюционная литература, посвященная суициду, насчитывает более ста пятидесяти наименований, что свидетельствует о значительном интересе со стороны научной общественности к данной проблеме.
Традиция изучения самоубийства как одного из проявления социально-аномального поведения была достаточно плодотворно продолжена в советской России в период нэпа. Благодаря усилиям М.Н. Гернета, в 1920-е гг. в рамках Центрального статистического управления (ЦСУ) СССР был образован Отдел моральной статистики, учитывающий, помимо прочих проявлений девиантного поведения, самоубийства.
Необходимо отметить, что 1920-е гг. явились одними из самых плодотворных для систематизации и сбора и обработки статистической информации о законченных случаях самоубийств и покушениях на самоубийство.
С 1922 г. в советской России началась регистрация самоубийств по особым статистическим листам. Параллельно осуществлялся учет в отделе судебной экспертизы Народного комиссариата здравоохранения. Непродолжительное время такие сведения собирались органами милиции, уголовным розыском в ведомостях, представляемых в НКВД. Ведущей организацией в изучении этого явления стал отдел моральной статистики ЦСУ [31].
Осенью 1921 г. в отделе моральной статистика ЦСУ был составлен листок регистрации случаев самоубийств и соответствующая инструкция о порядке его заполнения.
В лист регистрации были включены следующие показатели: фамилия, имя, отчество, пол, возраст, национальность, родной язык, вероисповедание, образование, постоянное место жительства, семейное положение (с подробным спектром ответа на вопрос, в случае, если брак не был зарегистрирован), имел ли детей и сколько, постоянная профессия, занятие до Октябрьской революции, занятие или ремесло на момент совершения самоубийства (с подробной градацией), способ совершения самоубийства (с подробной градацией), место, где совершено самоубийство, время его совершения, причины, не было ли ранее попыток совершения самоубийства, примечания и дополнения, кто давал сведения.
В 1926 г. графа «вероисповедание» была заменена графой «партийность». Из анализа листка регистрации становится очевидным, что сведения, которые фиксировались в этом документе, являлись более чем достаточными для подробного изучения этого явления на статистическом уровне. Порядок заполнения листов регистрации также был весьма четко регламентирован.
На каждый случай оконченного самоубийства составлялся опросный лист учреждениями, регистрировавшего смерть. Наблюдение за правильностью, полнотой заполнения и инструктирование осуществляли статистические органы соответствующего уровня. Заполненные опросные листки ежемесячно направлялись из подотделов ЗАГСов в губернское статистическое бюро. После этого листки обрабатывались в этом органе и пересылались в ЦСУ.
Летом-осенью 1923 г. в отделе моральной статистики, судя по документам, существовали разногласия о процедуре регистрации самоубийств, которые в основном сводились к вопросу о том, нужно ли продолжать регистрировать такие случаи в органах ЗАГСа или передать весь учет в органы милиции.
И, все же, необходимость продолжения такой работы в органах ЗАГСа была доказана, и регистрация была продолжена. На основе их обработки отдел моральной статистики подготовил и опубликовал два сборника в серии «Труды ЦСУ», в которые вошли статистические таблицы, включающие различные показатели, по 1922-1925 гг. за 1926 г.
Значительный материал, посвященный самоубийствам коммунистов и военнослужащих, содержится в обследованиях инструкторов ЦК ВКП(б) и сотрудниками ГлавПУРа РККА, врачами, работавшими по заданию этих органов в наиболее неблагоприятных с точки зрения динамики суицидального поведения партийных организациях и воинских частях [32].
В целом, до конца существования периода нэпа исследования самоубийств, хотя и были лишены единой методологической основы, но развивались в том же направлении, что и на Западе, отражая становление и развитие демократического общества.
В конце 1920-х гг. ситуация решительно изменилась. С установлением тоталитарного режима в СССР самоубийство не могло не стать проблемой, которую замалчивали, проблемой, неприемлемой для официальной идеологии. Пафос строительства социализма предполагал декларирование торжества общественного оптимизма. Советское общество не должно было иметь таких предпосылок для самоубийства психически здорового человека, какими являются одиночество, нищета, страх, неуверенность в будущем, разочарование в существующей действительности.
Однако власть не ограничивалась исключительно моральным порицанием самоубийц. Рядом с идеологий тесно следовали и практические меры. Светские законы до недавнего времени были столь же беспощадны: завещание самоубийцы после смерти признавалось недействительным; если же он оставался в живых, его привлекали к уголовной ответственности как посягнувшего на человеческую жизнь.
Между тем период мощных социальных потрясений в 1930-1950-х гг. изобиловал причинами, способствовавшим эскалации самоубийств. Насильственное переселение целых народов с разрывом традиционных, семейных, кровнородственных и товарищеских связей; уничтожение огромного числа невинных людей, угроза насилия, нависшая над каждым; тайный страх и тревога наряду с демонстрацией оптимизма, всеобщего счастья и веселья; индустриализация с массовой миграцией населения из деревни в город, создавшая огромные массы социальных маргиналов; истребление крестьянства, интеллигенции и духовенства, искусственное изъятие из духовной жизни народа религии, важнейших явлений культуры и исторического наследия как идеологически чуждых системе, оставлявшие людей без нравственных ориентиров.
Таковы лишь некоторые процессы, которые обусловили столь значительный рост уровня самоубийств за годы существования тоталитарного режима в первой стране победившего социализма.
В целом, в 30-70-е гг. ХХ в. в СССР тема самоубийств была плотно закрыта не только для общества в целом, но и для научной общественности. Считалось, что советский человек не способен на суицид. В этот период проблема суицида изучалась исключительно в медико-биологическом аспекте. Более того, идеологические концепции постоянно оказывали существенное влияние на развитие советской психиатрии. Одной из таких концепций являлось декларирование лозунга об отсутствии в социалистическом обществе основных социальных условий для возникновения психических нарушений, в том числе и суицида.
Следует отметить, что самоубийство было не единственным явлением негативного свойства, нарушающим безоблачную картину советской действительности, однако иные социальные девиации нельзя было, подобно самоубийству, полностью отнести за счет личностной патологии. Чрезвычайно удобным для системы оказалось представление о суициде как о проявлении душевного расстройства; самоубийство, таким образом, становилось в ряд узко профессиональных проблем.
Сведения о распространенности самоубийств, сравнительно-статистические выкладки были полностью закрыты для гласности, как в прочем и моральная статистика в целом. Закрытой стала, естественно, и информация о подобных исследованиях за рубежом. В то время как на Западе научные публикации по проблемам суицидологии становятся в послевоенный период все более многочисленными, в отечественной литературе подобные работы единичны и посвящены суицидам в психиатрической клинике.
Если судить по изданиям энциклопедических словарей в этот временной интервал, то получалось, что проблемы, как и самого понятия «самоубийство», как бы не существует. Лишь в конце 1960-х гг. ею занялись как социальной проблемой в Московском НИИ психиатрии и во ВНИИ МВД СССР.
Публикация статистики самоубийств для широкой общественности в СССР возобновилась лишь в 1988 г. Замалчивание проблемы суицида или стремление полностью выхолостить его социальную подоплеку нанесли серьезный ущерб отечественной теории и практики противодействия данной социальной аномалии. Засекреченность статистических данных, идеологически заданный характер изучения феномена самоубийства лишь в рамках психической патологии определяли единственно разрешенное направление суицидологических исследований - исследование клинических аспектов самоубийства. Помимо методологических затруднений и непременных искажений научных результатов, подобный подход практически исключал возможность оказания адекватной медико-социальной помощи кризисным пациентам, делал весьма проблематичной их социальную реадаптацию.
Увеличение случаев добровольного ухода из жизни особенно в крупных городах страны в середине 1970-х гг. вынудило власть отказаться от практики замалчивания и игнорирования самоубийств как явления.
Был создан Всесоюзный научно–методический суицидологический центр. С этого времени в советской психиатрии началась постепенная смена взглядов на причины суицидального поведения. Согласно концепции А.Г. Амбрумовой (1974 г.), самоубийство стали рассматривать как следствие социально–психологической дезадаптации (или кризиса) личности в условиях переживаемых ею микроконфликтов.
В Москве в середине 1970-х гг. была создана превентивная суицидологическая служба. В ее компетенцию входило оказание специализированной медицинской и психиатрической помощи нуждающимся в суицидологической превенции. При этом звенья службы для реабилитации кризисных пациентов, не страдающих душевными заболеваниями, были развернуты вне психиатрических учреждений: амбулаторные подразделения, кабинеты социально-психологической помощи - в территориальных поликлиниках; кризисный стационар - в стенах городской больницы «скорой помощи». Было открыто также отделение экстренной терапевтической помощи – «телефон доверия».
В конце 1970 – первой половине 1980-х гг. в советской психиатрии произошел коренной концептуальный поворот от сугубо биологического и патопсихологического объяснения причин суицида к личностному и социально-психологическому.
ЗАКЛЮЧЕНИЕ
В целом, наиболее активно исследования социальных аномалий начались в России с конца XIX столетия. На разных исторических этапах развития России в прошлом веке отдельные виды отклонений получали более широкое рассмотрение, либо вовсе замалчивались. Естественно это не придавало сил государству в борьбе с этими явлениями и не ускоряло их искоренение или ограничение. В то же время власть, провозглашая те или иные концептуальные установки и намечая генеральную линию по «исправлению» общества, не могла уповать исключительно на идеологию. Следовали конкретные меры.
Если в период существования монархии арсенал противодействия социальным порокам преимущественно был представлен мероприятиями административного и регулирующего характера, то ситуация серьезно изменилась с приходом к власти большевистского правительства.
Еще в феврале 1917 г. Временное правительство провозгласило необходимость перехода к более решительным мерам по противодействию различным видам социально отклоняющегося поведения. Так, например, была запрещена проституция. Но демократическая власть в России образца февраля 1917 г. не привела в действие конкретные действенные механизмы ограничения социальных аномалий.
Ситуация кардинально изменилась в октябре 1917 г. Приход к власти большевиков означал новый этап и принципиально иные подходы в борьбе с социальными отклонениями. Насилие, возведенное в ранг закона, ничем не ограниченная диктатура мыслились как самые эффективные меры излечивания и,