"Новая российская идентичность": исследование по социологии знания
Но верно ли это? Нет. Для такой однозначно негативной оценки нет никаких разумных оснований. Более того, возникшие в первой половине 1990-х годов в ряде субъектов РФ национально-исторические концепции, в которых нерусские этносы РФ изображаются жертвами угнетения русского народа и великодержавной политики Москвы еще со времен царя Гороха. представляют собой конъюнктурные этногенетические мифы. Внимательный анализ показывает, что они нужны для того, чтобы доказать легитимность этнократических режимов в регионах и на местах, идейно и морально обосновать практику дискриминации "нетитульного" населения республик. И если создатели таких мифов ратуют за возврат к политике "подлинного интернационализма" первых лет советской власти, выдавая ее за истинно демократическую, то лишь потому, что сохранение ее русофобской, антирусской ориентации полностью отвечает нынешним интересам региональных этнократов.
В Российской Федерации, образовавшемся на обломках Союза ССР, — огромном многонациональном государстве — до сих пор нет официальной доктрины национальной политики. Поэтому остаются открытыми многие вопросы. Например, будет ли "согражданство" россиян и дальше строится на русофобских, деэтнизирующих принципах "пролетарского" и "советского" интернационализма, некритически заимствованных строителями новой российской власти у руководителей СССР? Будет ли оно базироваться на национальном и патриотическом нигилизме космополитической концепции "общечеловеческих ценностей", ориентирующей на денационализированный "глобальный человейник", сооружаемый Западом под руководством США? Или согражданство россиян, подобно тому, как это имеет место в большинстве стран мира, будет строиться на правильно понятом русском национализме и на государственном патриотизме единой и неделимой российской нации?
Здесь может возникнуть вопрос: не вступает ли в противоречие утверждение русского национализма с гражданско-политическим принципом "нации-государства"? На наш взгляд, никакого противоречия здесь нет. Недоразумение может возникнуть лишь вследствие смешения двух тесно взаимосвязанных, одинаково необходимых, но не взаимозаменяемых национальных идей — русской и российской. Их отождествление — ошибка, ведущая к ложной дилемме: либо наднациональная российская идея в Российском государстве с целью построения гражданско-политической "нации-государства" — либо русская идея в русском государстве, с последующей русификацией всех народов России. Если исходить из этой ложной дилеммы, то отказ от русского национализма может показаться приемлемым выбором меньшего из двух зол. В действительности, такой отказ не необходим.
Во-первых, он базируется на "презумпции виновности" национальной идеи как таковой, а это, по меньшей мере, странно. Ведь "русская идея" — всего лишь разновидность национальной идеи, наличие которой естественно предполагается у каждого народа. Во-вторых, сознательные попытки "трансформации" национальной идеи в наднациональную идею, как известно, успехом не увенчались. То, что наднациональная идея означает на практике безнациональную и деэтнизирующую, показал эксперимент с "новой исторической общностью" — советским народом. Ложность дилеммы, из которой исходит такой подход, заключается в том, что русскую и российскую идеи мыслят как взаимоисключающие. Но с точки зрения здравого смысла, трудно понять, почему, скажем, бурятская или мордовская, эвенкийская или адыгейская национальные идеи совместимы с российской идентичностью, а русская национальная идея с ней не совместима.
Мировой опыт свидетельствует о том, что многоэтнические мультикультурные суперэтносы, построенные по типу "salad bowl" (салатницы) могут быть не менее жизнеспособными, чем построенные по типу "melting-pot" (плавильного котла). Но если западные общества сравнительно недавно, с 1970-х годов, осознали бесперспективность попыток добиться этнокультурной гомогенности и провозгласили своим идеалом интеграцию без ассимиляции, то российские традиции терпимости в межэтнических отношениях уходят в глубь веков. Семидесятилетняя практика пролетарского и советского интернационализма нанесла по ним серьезный удар, но подорвать их не смогла — скорей, наоборот, вековые традиции подмяли под себя, "гуманизировали" большевистский интернационализм, создав далеко не однозначный феномен "реального интернационализма"2.
"Русская идея" сегодня — это осознание русскими людьми, русским народом в целом своей исторической судьбы, актуальных задач в настоящем и перспективных целей на будущее, общей ответственности и обязанности строить лучшее, гуманное и справедливое общество. Аналогичная идея есть (или должна быть) у каждого из российских народов. Интегральная же российская идея является (или должна стать) делом всех российских народов. Это осознание необходимости отыскания народами России новой формулы российской государственности, способов совместного преодоления кризиса, выживания, самоспасения, самопреобразования ради достойного существования и сосуществования, взаимообогащения, органичности соединения различных народов, культур, традиций, конфессий в единой политической нации. Иначе говоря, российская идея есть осознание того, чем была, что есть и чем будет Россия во имя благополучия и процветания российской нации как согражданства.
Последнее предполагает признание конституционной правосубъектности русских в качестве народа, образующего нацию, выработку официальной доктрины национальной политики, решительный отказ от принципов интернационализма и космополитизма, ведущих к деэтнизации народов страны, прежде всего русского народа. Результатом этих необходимых шагов должен стать отход от псевдофедеративного государственного устройства, базирующегося на этническом федерализме и переход к подлинно демократическому федерализму, допускающему только административно-территориальные разграничения и гарантирующему фактическое гражданское равенство и соблюдение прав человека.
Теоретический дискурс. Важность теоретико-методологических изысканий по данной теме несомненна. Авторы анализируют такие фундаментальные понятия, как "нация", "национальное самосознание", "национальная идентичность", "национализм", "патриотизм", "русский вопрос", "русская идея". В число смежных понятий, необходимо связанных с ними, входят такие, как "этнос", "народ", "гражданство", "титульная нация"; "интернационализм", "космополитизм", "мультикультурализм", "национальный шовинизм", "националистический радикализм", "ультранационализм", "ксенофобия", "антисемитизм", "русофобия", "расизм", "нацизм", "фашизм", "дискриминация", "этнократия", "этноцентризм"; "революция", "модернизация", "вестернизация", "трансформация", "реформация"; "цивилизация", "культура", "менталитет", "национальная культура", "национальные особенности", "национальный характер".
Разумеется, это далеко не полной перечень основных понятий в рамках теоретико-методологической сферы рассматриваемого нами дискурса; упомянуть все просто невозможно. Заметим, что предлагать их определения и собственную трактовку — значит нарушить принцип объективности описания. Вокруг толкования этих понятий в России как раз и идет оживленная полемика, часто выходящая за пределы "чистой" науки в область общественной практики. К наиболее важным наблюдениям относится тот факт, что в 1990-е годы происходит ломка традиционных для обществознания советского периода представлений о "нации", "национальности", "национализме", "этносе", "этничности", "этнонационализме" и многих смежных понятий. Лидирующие позиции завоевывает современная западная точка зрения, представляющаяся многим авторам как более "адекватная" и "прогрессивная", а именно та, согласно которой указанные выше понятия отражают не застывшую естественно-историческую реальность, тем более нечто, данное от бога, — они вообще ничего не "отражают", а являются мыслительными инструментами социального конструирования. Творящие их интеллектуальные и политические элиты вкладывают в них всякий раз свой особый смысл, чтобы сконструировать ту или иную "национальную идентичность", соответствующую их интересам и стремлению к господству в данном социальном пространстве в данный момент времени. По сути дела, речь идет не просто об изменении смыслового содержания понятий, но о симптоматичной смене парадигм. Рассмотрим эту важнейшую тенденцию более детально.
Согласно лидирующему конструктивистскому (креационистскому, активистскому, прагматистскому, номиналистскому, неокантиански-функционалистскому, либералистскому, элитаристскому) пониманию "нации" и смежных понятий, "нация" — это лишь конструкт, за которым не стоит и не должно стоять никакое реальное бытие. Всякое "национальное бытие" — как, впрочем, и "социальное бытие" вообще, — а стало быть, всякое реалистическое толкование понятий "этнос", "нация" отвергаются как "натурализация" или "реификация" социальности. Последняя понимается как непрерывный поток социальных актов (действий). Они осуществляются не "людьми" и не "личностями" — эти понятия окончательно изгоняются из новейшей социальной философии как рудименты "модерна" — но "акторами", по сути, дисциплинарными homunculi — homo sapiens, homo sociologicus, homo oeconomicus и т. п., которые устанавливают и изменяют социальные отношения в духе creatio continua. В одну и ту же реку нельзя войти дважды, поэтому помыслить ткань социальных отношений как относительно устойчивую естественно-историческую реальность, как независимое от воли и сознания "акторов" бытие значит порвать эту живую ткань и превратить ее мертвые куски в некую квазиприродную реальность или богом данный "дух" ("душу народа", "национальный дух" и т. п.).
Новое конструктивистское понятие "нации" базируется на понятии "национальной идентичности". Тем самым нация, во-первых, характеризуется исключительно через сознание, во-вторых, приравнивается к самосознанию. Но самосознание социума (который хочет стать "нацией") представляет в первую очередь интеллектуальная элита. Поэтому последняя наделяется приоритетным правом формулирования "национальной идентичности" — то есть того, чем сознает себя некий социум в данное социальное время. Формирование же "национальной идентичности" — прерогатива политиков, а также работников средств массовой информации, деятелей культуры, системы государственного образования и воспитания. Они "раскручивают" ту или иную национальную идею, доводя ее "до потребителя" — простого обывателя. При таком (номиналистском) подходе устраняется само понятие "народ", как якобы утратившее в современном обществе содержание и смысл. При этом отношение к народу, по крайней мере, двойственное: с одной стороны, он третируется как отсталый и темный ("быдло", "совок", носитель "совкового менталитета" и т. п.), как главный тормоз прогрессивных либеральных реформ; с другой стороны, российский народ благодаря своей терпеливости абсолютно незаменим в его в главной (с точки зрения радикальных реформаторов) функции — служить пластичным материалом для социально-экономических экспериментов и политических проектов любого рода ("навоз истории"). Место народа занимает безликая "масса", легко поддающаяся трансформерным манипуляциям сверху. Аналогичным образом элиминируются либо сводятся к узко функциональным эрзацам традиция, язык, культура, религия и многие другие внеэлитные социально-низовые реалии (в частности, народная культура, народная традиция, национальная культура, национальная традиция).
Между тем, роль и возможности работников средств массовой информации, особенно электронных, резко возрастает в обществе нового типа — обществе знания, или информационном обществе. Элементы такового, особенно заметные в больших городах, наблюдаются уже и в России. Различия между интеллектуалом, политиком и медиа-работником постепенно стираются. Та патриотическая "мобилизация" массового сознания через аффект под эгидой определенной идеи (например, национальной, государственной), которую сегодня отчасти уже самостоятельно, отчасти еще в координации с правящими политическими верхами и обслуживающими их интеллектуалами конструируют и пропагандируют электронные средства информации, начинает отождествляться с "патриотизмом" как таковым, а "нация" как таковая — с медийным образом страны и ее народа.
Подмены никто не замечает, ибо замечать ее больше некому (народа-то "нет"), да и незачем — ведь критериев подлинности больше не существует. Онтологически фундированная, естественная почвенническая любовь к родине (патриотизм) как первичной феноменологической реальности жизненного мира личности, закономерно расширяющегося по мере возрастающей духовной эволюции личности концентрическими кругами "родной дом" — "малая родина" — "родина" — "человечество", постепенно вытесняется из сферы общественного внимания. Его место занимает когнитивистски, функционалистски и релятивистски понимаемая патриотичность массы как ее готовность к мобилизации и солидаризации, то есть реактивная, вторичная способность, часто лишь аффективная восприимчивость, или отзывчивость массы на определенные внешние стимулы. Аналогичный процесс социального протезирования наблюдается и в близкой сфере этнонациональных отношений.
С точки зрения социологии знания любопытен тот факт, что в рамках конструктивистской парадигмы произошла мифологизация понятия "идентичность": за ним молчаливо признается роль уникального магического средства для заклинания "духа научности" в изучении нации и национального сознания. Судя по всему, эта мифологизация нужна профессиональному сообществу ученых для внутренних научно-коммуникативных ритуалов и церемоний, без которых оно не может существовать, а также для самоутверждения в обществе в лице его наиболее компетентных представителей в качестве "специалистов" и "экспертов". Попытаемся выдвинуть версию того, почему и как такая мифологизация стала возможна.
Понятие идентичности вошло в научный оборот главным образом благодаря З. Фрейду, который использовал его, чтобы показать значимость для человека самопознания, самовосприятия, самопонимания. "Я-концеция", вырабатываемая личностью в ходе самопознания, включает представление личности о себе как действующем субъекте среди других действующих субъектов, а также тот образ, который составляют о личности окружающие и который она воспринимает (выбирая) как адекватный. Такая самоидентификация предполагает, разумеется, и самооценку. Конечно, "Я-концепция" — не просто досужие нарциссические умозрения, а важнейший фактор жизнедеятельности личности. То, как мы себя представляем и оцениваем, влияет на то, к чему мы стремимся, как живем, насколько мы успешны.
Заслуга Фрейда состояла не столько в обнаружении этой внутренней необходимой связи между самопознанием и эмоционально-волевой сферой (ее анализировал еще У. Джемс, а к суждению "хочешь быть счастливым — будь им" относились серьезно и до Фрейда), сколько в глубоком изучении частных случаев в психоаналитической терапевтической практике, связанных с проявлениями сексуальности. Так, например, Фрейду важно было показать, что низкая самооценка, из-за которой у женщины не складываются отношения с мужчинами, обусловлена психологической травмой, полученной ею в детстве при общении с отцом. При этом психоаналитик убеждал пациентку, что ее личностная и половая "идентичность" не есть нечто, данное ей от бога или природы (так называемая "фригидность", которую якобы уже не поправишь), но есть продукт ее собственного, по большей части бессознательного опытного самопознания, полученный в ходе ее уникального жизненного пути. Такое видение "идентичности" открывало возможность коррекции человеческой судьбы, которая еще недавно воспринималась как роковая неотвратимость. Кроме терапевтического эффекта, психоаналитическое вмешательство имело также и гуманистическое, эмансипаторное значение.
Думается, именно в переносе с человеческой личности на социум и историю фрейдистского психоаналитического понятия "идентичности" и кроются причины гипнотической очарованности современных гуманитариев этим понятием. Принимая конструктивистскую парадигму, интеллектуал льстит себе сопутствующей этой парадигме иллюзией, будто его позиция и роль по отношению к социуму по сути такие же, как позиция и роль психоаналитика по отношению к пациенту. Он полагает, что благодаря своим специальным знаниям способен проникнуть вглубь "коллективного бессознательного", поставить нации диагноз и таким образом повлиять на изменение ее прежнего (неадекватного) самопонимания — то есть вылечить больное общество, прописав ему благотворное лекарство.
В конце 1990-х годов группа космополитически ориентированных социологов из разных стран, видимо, в эйфории от ускорившейся глобализации, заявила о своей готовности лечить больные общества по всему миру. Больными, точнее "культурно травмированными", объявлялись общества (независимо от того, к каким цивилизациям они принадлежат), не способные либо не желающие догонять развитые индустриальные страны, следуя курсом вестернизации. Один из этих социологов, известный польский профессор, начинает свой доклад с фундаментальных социально-философских постулатов, которые при ближайшем рассмотрении оказываются модификацией идей Л.Д. Троцкого о "перманентной революции": "Онтологически, общество есть не что иное, как изменение, движение и трансформация, действие и взаимодействие, созидание и воссоздание, скорее перманентное становление, чем стабильное бытие. (...) Жизнь существует, пока живут. Общество существует, пока оно меняется. Единственный онтологически обоснованный подход в социологии — динамический".
Давно известно: легитимность выводов по аналогии между индивидуальной человеческой личностью и социумом (обществом, нацией) вызывает большие сомнения — как с социально-философской, так и с научно-теоретической точек зрения. Хотя такие аналогии не только нужны, но и неизбежны из-за естественной антропоморфности социального мышления, не следует преувеличивать их значения. Социумы почему-то не выздоравливают от одних лишь психотерапевтических диагнозов, какими бы правильными они ни были. Например, для внимательного наблюдателя очевидно, что русофобия в России стала a priоri общественного сознания: если нерусский национализм — явление допустимое, нормальное, достойное, прогрессивное, то русский национализм — явление недопустимое, ненормальное, недостойное, реакционное. Можно по-разному относиться к данному факту, но ни от его констатации, ни от его оценки "коллективное бессознательное" русских не изменится. Можно тысячу раз повторять "идентичностное" заклинание: "Россия — великая держава!", но