Социальное воспроизводство как проблема феминистской теории
«Рефлексивная модернизация», приблизившаяся к порогу семейной сферы, подталкивает к поиску новых форм ре-объединения работы и жизни, домашнего и оплачиваемого труда. Сложившееся соотношение между семейным воспроизводством и рыночным производством сегодня особенно нестабильно. Бек видит несколько вариантов разрешения кризисной ситуации: углубление гендерного равенства в соответствии с маскулинной (рыночной) моделью, возвращение к традиционной семье, экспериментирование с новыми формами организации жизни за рамками мужских и женских социальных ролей. Третий путь, противостоящий псевдоальтернативам ре-фамилиализации (возврата к традиционным гендерным ролям) и подчинения индивидуализирующему давлению рынка, представляется предпочтительным и в то же время наиболее открытым. Но он требует институциональных реформ, создающих и поддерживающих «царство возможностей» для поиска новых форм реобъединения оплачиваемого труда и домашней работы, рыночного производства и семейного воспроизводства.
Государство. Современное государство не только берет на себя значительную часть воспроизводственных издержек, но и оказывает влияние на формирование новых моделей поведения и распределение гендерных ролей в семье. Институционализация социальных прав и рождение государства благосостояния привели к изменению модели социального воспроизводства. Однако со времени своего возникновения государство благосостояния было гендерно дифференцированным, предлагая для мужчин систему социального страхования, непосредственно увязанную с участием в производстве и уровнем доходов, а женщине - льготы и пособия, связанные с выполнением ее воспроизводственных функций, и прежде всего с материнской ролью. Вся система социального обеспечения была построена таким образом, что благосостояние женщины определялось доходами ее супруга в большей степени, чем ее собственным участием в производстве. Даже пособия на детей довольно долго выплачивались не матери, а главе семьи.
В области трудового законодательства в большинстве западных стран в отношении женщин и детей был принят ряд протекционистских мер, запрещающих ночной труд, сверхурочную работу, работу в тяжелых и вредных условиях. При этом ограничения оправдывались заботой, не столько о здоровье женщины, сколько о будущих поколениях - женщина рассматривалась в первую очередь не как работник или гражданин, а как носитель воспроизводственной функции.
Социально важная роль женщин в укреплении семьи (совпадающая с задачами демографической политики) была поддержана и идеологическими средствами. В целом государство социализировало гендерный контракт патриархальной семьи, возлагающий на женщину диспропорциональную долю ответственности за обеспечение семейного воспроизводства. Все же политика государства благосостояния (даже матерналистски ориентированная) снизила экономическую зависимость женщин в частной сфере предоставлением им альтернативных источников финансовой помощи. Но это была именно помощь - женщина по-прежнему оставалась ответственной за выполнение семьей функции социального воспроизводства. Матерналистский дискурс оставался господствующим до 60-х годов, когда под влиянием феминизма «второй волны» началась борьба за гендерное равенство в экономической и политической сфере.
Под влиянием женского движения в большинстве западных стран (прежде всего в странах социал-демократической модели государства благосостояния) были приняты меры, обеспечивающие женщинам доступ на рынок труда и равный с мужчинами экономический статус. В дополнение к материнским пособиям была развернута система государственных детских дошкольных учреждений, введено отдельное налогообложение супругов и законодательно закреплены женские репродуктивные права. Новая направленность социальной политики большинства западных государств привела к ослаблению сложившейся модели семьи, состоящей из мужа-кормильца и зависимой жены, и способствовала внедрению двойной роли работающей матери. Акцент в социальной политике был перенесен с материнства на родительство. Ряд мер был направлен на изменение сложившегося распределения домашней нагрузки между супругами (например, обязательный отпуск по уходу, предоставляемый отцу ребенка). Однако наиболее существенным был сдвиг в самой идеологии социального воспроизводства, которое стало рассматриваться как общенациональная, а не внутрисемейная проблема.
Однако с середины 80-х годов государство благосостояния в большинстве западных стран переживает серьезный кризис. Это не просто кризис финансовых основ, а кризис легитимации, связанный с размыванием чувства социальной солидарности и дифференциацией интересов различных социальных групп. Он имеет и гендерный акцент - нарастающее перераспределение ресурсов между полами, пошатнувшаяся монополия мужчин на рынке труда и утрата контроля над семейной сферой пробуждает у них чувство гендерной солидарности. Очевидная бюрократизация пассивного государства благосостояния также имела негативные гендерные последствия, поскольку зависимость от кормильца семьи сменилась для многих женщин зависимостью от государства. Существенным фактором стало изменение идеологического баланса: дискредитация социалистических идей и рост влияния неолиберализма, проповедующего минимизацию вмешательства государства и в экономику вообще, и в семейные отношения в частности.
Сегодня очевидно, что критика тенденции к огосударствлению социального воспроизводства была во многом справедливой. Но очевидно и то, что рынок не может полностью заменить в этой сфере государство, а возвращение к традиционной семейной модели воспроизводства является анахронизмом. В условиях постиндустриальной рыночной экономики, когда в результатах социального воспроизводства заинтересовано общество в целом, необходим новый консенсус и новая легитимация перераспределения его издержек. Понятия активного гражданства, опоры на сообщество и социальные связи, добровольного участия начинают все более активно использоваться сегодня применительно к социальным правам. Под влиянием феминистской критики идет активный процесс переформулирования самого понятия социального гражданства, попытки преодоления дихотомии этики справедливости и этики заботы, автономии и ззаимозависимости, равенства и различия.
Вероятно, окончательное разрешение этой дилеммы невозможно в рамках индустриального общества, основанного на разделении рыночного производства и семейного воспроизводства на отдельные сферы деятельности с противоположными нормами и идеологией. Начавшееся их сближение - длительный процесс, который не может быть разрешен только на основе какой-то одной стратегии.
От государственного социализма к переходной экономике: кризис социального воспроизводства
Участие государства в процессах социального воспроизводства было особенно значительно в бывших социалистических странах, и многие склонны
видеть в этом одну из причин современного кризиса воспроизводственной сферы, с трудом адаптирующейся к условиям рынка. Однако отличие модели государственного
социализма состоит не только и не столько в степени огосударствления сферы воспроизводства, сколько в качественном своеобразии сложившейся модели. Ее
основы были заложены революционной политикой в отношении женщин и семьи в первые годы Советской власти, но в дальнейшем подверглись значительной
коррекции в ходе эволюции экономической и политической системы СССР. В советском законодательстве, надолго опередившем эпоху и задавшем ориентиры для
западного феминистского движения, женский вопрос был разрешен на основе радикальнодемократических принципов. Брак рассматривался как союз равных
партнеров, который может быть свободно расторгнут по желанию одной из сторон. Государство всеми способами вовлекало женщин в общественное производство,
руководствуясь марксистским тезисом, что женская эмансипация достигается прежде всего участием в общественно-полезном труде. Государственная поддержка
материнства стала одним из приоритетов внутренней политики.
Очевидно, что экономическая и политическая
мобилизация женщин стала для новой власти насущной необходимостью. В условиях послевоенной разрухи советское государство было крайне заинтересовано в притоке
дополнительных трудовых ресурсов, а женская рабочая сила была более дешевой и дисциплинированной. В то же время столкнувшаяся с большими человеческими
потерями в ходе мировой и гражданской войн страна оказалась перед проблемой катастрофической убыли населения и, соответственно, перед необходимостью
стимулирования рождаемости. Результатом этих противоречивых тенденций стала политика, поощряющая совмещение женщиной производственной и воспроизводственной функций
под прямым контролем и патерналистской опекой государства. Так были заложены основы гендерного контракта работающей матери [9], характерного для всех стран
государственного социализма. В отличие от скандинавской социал-демократической модели, также опирающейся на этот тип контракта, он внедрялся в принудительной
и безальтернативной форме (всеобщая трудовая повинность, введение прямого распределения материальных благ, обобществление быта); радикальный демократизм
антипатриархатной политики парадоксально сочетался с подчинением личности коллективу и государству.
Большинство исследователей этой проблемы сталкивается с вопросом, чем в первую очередь определялась советская гендерная
политика: идеологией или экономической необходимостью, принципами или прагматизмом? С одной стороны, женщины были необходимы экономике в качестве
важнейшего трудового ресурса, и активные мероприятия советской власти по созданию сети детских дошкольных учреждений, по обобществлению и рационализации
быта, развитию государственных коммунальных служб должны были содействовать этой политике трудовой мобилизации. С другой стороны, советская политическая и
экономическая системы вряд ли могут быть поняты с позиций веберовской рациональности, поскольку для достижения исключительно идеологических целей
сплошь и рядом расходовались неадекватные материальные и человеческие ресурсы.
Показательны с этой точки зрения работы А.
Коллонтай, в которых драматически пересеклись дискурсы женской эмансипации и построения коммунизма. Развивая марксистскую идею освобождения женщины путем
вовлечения ее в общественное производство, Коллонтай дополняет ее развернутой стратегией обобществления домашнего труда, ликвидации индивидуального домашнего
хозяйства, «отделения брака от кухни» и передачи государству значительной части материнских функций. Обобществление производства - основа революционной
программы большевиков - должно было с необходимостью дополняться обобществлением сферы воспроизводства.
Рассматривая семью как главным образом экономическую единицу, основанную на частной собственности, Коллонтай
предсказывала окончательную замену семейных связей коллективными. Тем самым брак становился частным и второстепенным делом, относящимся к области чувств и
сохраняющим юридическую форму только в силу переходного характера. Материнство же, наоборот, из частной проблемы женщины превращалось в дело государственной
важности, ее важнейшую социальную обязанность. «Трудовое общество должно поставить беременную женщину в наиболее благоприятные условия, женщина же со
своей стороны должна соблюдать все предписания гигиены в период беременности, помня, что в эти месяцы она перестает принадлежать себе - она на службе у
коллектива - она производит из собственной плоти и крови новую единицу труда, нового члена трудреспублики. Вторая обязанность женщины с точки зрения
социальной задачи материнства самой выкормить грудью младенца. Только выкормив собственной грудью младенца, имеет право женщина - член трудового коллектива -
сказать, что ее социальная обязанность по отношению к младенцу - выполнена» [10, с. 173]. Материнство сводится здесь исключительно к биологическим функциям
деторождения и кормления, функция социализации практически полностью передается государству: отныне не родители, а общество несет основную ответственность за
воспитание ребенка.
Революционный утилитаризм Коллонтай в отношении женщин может поразить современного читателя: «Надо сберечь силы женщины от
непроизводительной затраты на семью, чтобы разумнее использовать их для коллектива, надо охранить ее здоровье, чтобы этим самым обеспечить
трудреспублике приток здоровых работников в будущем» [10, с. 171]. Однако в основе такого прагматизма лежало ее искреннее убеждение в том, что интересы
женщины и интересы советского государства (впервые в истории!) совпали и женщина наконец может быть востребована обществом.
Идея прямого контракта женщины с государством, в неявном виде присутствующая в работах Коллонтай, в действительности отнюдь не
означала автоматического повышения социального статуса женщины. В западной феминистской литературе этот процесс был назван «заменой приватного патриархата
публичным» и подробно анализировался в работах, посвященных гендерным аспектам государства всеобщего благосостояния.
Однако, на мой взгляд, судьба «женского вопроса» в условиях социализма определялась не столько официальной идеологией или
необходимостью трудовых ресурсов для экономической модернизации, сколько принципами распределения власти внутри советской системы и скрытыми механизмами
ее функционирования. Хотя в своей развитой форме данная система сложилась гораздо позже, удивительные оговорки на этот счет опять-таки встречаются у
Коллонтай: «При посадке в трамвай и на железной дороге, при получении пропусков, справок и т. д. беременные пользуются правом, которое приравнивает
их к членам ВЦИК и которого они не имеют ни в одной стране мира - они проходят вне всякой очереди» [10, с. 163].
Эта вообще-то привычная для слуха советского человека констатация может быть прочитана и таким образом: под прикрытием
официальной идеологии построения нового общества создавалась новая социальная иерархия, отмеченная различной степенью доступа к социальным благам и
привилегиям. В обществе, где частная собственность была практически упразднена, расширение возможностей пользования социальными благами, формально
принадлежащими обществу, было важнейшим показателем личного успеха и высокого социального статуса. Решение «женского вопроса» рассматривалось в этой системе
как жестко регламентируемый доступ (только на основании «материнства» как особого общественно значимого статуса!) к социальным благам, льготам и
привилегиям, которыми неограниченно пользовался государственный и партийный аппарат. В качестве примеров можно назвать расширение возможностей медицинского
обслуживания в рамках комплекса мер по охране материнства и детства, государственные субсидии на поддержание низких цен на товары детского
ассортимента и прямое распределение некоторых видов товаров, возможности улучшения жилищных условий для многодетных семей. В крайне ограниченных
масштабах и с различными оговорками женщины как «льготный контингент» допускались к тем социальным благам, пользование которыми аппарат считал своей
должностной привилегией. В отличие от льгот и привилегий номенклатуры женские льготы и привилегии носили, скорее, символический характер, подтверждая
провозглашенную на уровне официальной идеологии заботу общества о будущем поколении.
Доступ женщин к реализации их социальных прав в
СССР целенаправленно регламентировался государством, прямо заинтересованным в расширенном социальном воспроизводстве. Выступая одновременно как монопольный
работодатель на рынке труда и как регулирующая инстанция, определяющая доступ к социальным привилегиям, связанным с материнством, государство могло
использовать оба рычага в зависимости от демографической и экономической конъюнктуры. Ориентация на расширенное воспроизводство населения в условиях
значительных человеческих потерь и угрозы новой войны все время присутствовала в советской политике, но в 20-е годы государству катастрофически не хватало
ресурсов, чтобы реально взять на себя часть воспроизводственных функций. В условиях разрухи доминировали краткосрочные цели, и государство было вынуждено
делать акцент на производственной функции женщины. Однако уже в 30-е годы происходит резкая переориентация государственной политики на семью как основную
единицу воспроизводства (процесс, названный В. Райхом, К. Миллет и другими «сексуальной контрреволюцией»), а официальная идеология равноправия и реальная политика в
отношении женщин расходятся все дальше друг от друга.
В 1936 году была принята сталинская конституция,
официально провозгласившая равноправие женщин в СССР, и в том же году постановлением ЦИК и СНК СССР были приняты меры по укреплению семьи и повышению
рождаемости, предусматривающие запрещение абортов, усиление материальной помощи многодетным семьям, усиление ответственности за невыплату алиментов.
Государство вернуло семье родительскую власть и ответственность за воспитание детей, в то же время сохранив за собой контроль над социализацией средствами
идеологического воздействия.
Укрепляя семью, советское государство тем