О жизни и творчестве И.Бунина
«Неужели неизвестно, что есть странное свойство всякой сильной и вообще не совсем обычной любви даже как бы избегать брака?»
По убеждению Бунина, любовь—некий высший, напряженный момент бытия; подобно зарницам в ночи, она озаряет всю жизнь человека. Эта мысль особенно важна для Бунина, с его повышенным, обостренным чувством жизни. В свои лучшие минуты, когда его не томили мрачные мысли, безнадежность и недуги, писатель создавал лирико-философские эссе (как бы теперь сказали), нечто вроде стихотворений в прозе. Вновь и вновь перерабатывал он на собственный лад мудрость древних, выбирая из нее все, что служило утверждению жизни, говорило об ее прелести и очаровании, и отбрасывая то, что призывало к отрицанию ее радости и смысла. В такие светлые дни были написаны «Ночь», «Воды многие»—истинные гимны красоте, гармонии и загадочности мироздания, бесконечного во времени и пространстве, пронзительно передано ощущение самого себя как крохотной частицы вселенной. Справедливо причисляя себя к людям «мечты, созерцания, удивления себе и миру, людям умствования», Бунин не устает испытывать это удивление и вопрошать: что же все-таки есть земная жизнь хрупкого человеческого организма? «Поминутно думаю: что за странная и страшная вещь наше существование—каждую секунду висишь на волоске! Вот я жив, здоров,, а кто знает, что будет через секунду с моим сердцем, которое, как и всякое человеческое сердце, есть нечто такое, чему нет равного во всем творении по таинственности и тонкости?» («Воды многие»). Герой рассказа «Алексей Алексеевич», ощутив неладное в этом своем сердце, успел зайти к врачу и услышать от него небрежное заключение, после чего сел на извозчика и скоропостижно скончался,—вероятно, не без вины бездушного эскулапа. Речь идет в данном случае вовсе не о пессимизме писателя, а опять все о том же его безмерном и неистощимом изумлении перед жизнью, то есть обратной стороне его неугасимой влюбленности в нее...
С июля 1927 года Бунин целиком поглощен работой над романом «Жизнь Арсеньева» и рассказов пишет мало. В 1930 году он печатает под рубрикой «Краткие рассказы» и «Далекое» множество (свыше сорока) миниатюрных эскизов, сценок, пейзажей. Содержанием этих миниатюр послужило то или иное воспоминание, которое приходило писателю в голову во время работы над романом, но не попало туда. В отточенной, совершенной форме Бунин умел буквально в нескольких строках явить какую-нибудь выразительную картину—чаще всего старой России. Эти его «крохотки»—совершенно особый жанр:
маленькие стихотворения в прозе. Темы и формы их самые различные. Это зарисовки виденного («Ландо», «Обреченный домА, «Идол», «Красные фонари», «Ущелье»); живые сценки («Слон», ^Телячья головка»); диалоги («Слезы», «Капитал», «Коренной»); портреты («Убийца», «Небо над стеной», «Марья», «Старуха», «Дедушка»);
монолог («Постоялец»); анекдоты, остросюжетные новеллы, которые писатель ухитряется вместить в объем одной-двух страниц («Грибок», «Роман горбуна», «Молодость»). Есть миниатюры размером не более восьми—десяти строк: «Петухи», «Полдень», «Бродяга» и др. •
«Краткие рассказы» образуют своеобразную мозаику, из которой складывается широкая и яркая панорама старой России, в красках, контрастах, многоголосии.
С 1930 года в течение нескольких лет Бунин работает над своим знаменитым автобиографическим романом «Жизнь Арсеньева». Эта книга—своеобразный сплав художественной автобиографии, мемуаров, лирико-философской прозы. Написано было пять частей романа, а герой доведен до двадцатилетия; на этом автор его покинул и больше к замыслу не возвращался, как ни убеждали его это сделать...
Среди произведений, принадлежащих к так называемым художественным автобиографиям, «Жизнь Арсеньева» занимает место, единственное в своем роде. Когда некоторые современники рассматривали эту книгу как биографию самого автора, Бунин негодовал, горячо возражал и утверждал, что «Жизнь Арсеньева»—это автобиография вымышленного лица. Замысел книги об Алексее Арсеньеве был написать «жизнь артиста» — поэта, в чьей душе уже с детства переплавляются «все впечатленья бытия», чтобы впоследствии быть претворенными в слове. Поэтому «Жизнь Арсеньева», с одной стороны, есть действительно автобиография вымышленного лица: некоего собирательного «рожденного стихотворца», а не конкретного Ивана Алексеевича Бунина. С другой же стороны, эта книга—самая исповедальная из бунинских творений — такова ее диалектика, двуединство реальности и вымысла, слияние правды и поэзии, воссоздания и преображения. Отсюда же и двуплановость книги, постоянное присутствие автора, прошедшего уже немалый жизненный путь, его теперешняя точка зрения, его сегодняшнее мироощущение, как бы вливающееся в то, давнее; взаимопроникновение былого и настоящего; возврат в детство, в юность—и тут же «скачок» в сегодняшний день, в собственное шестидесятилетие; то растворение в прошлом, то ретроспективное его воссоздание. Все это создает некий льющийся «поток сознания», воплощенный в такой же текучей, непрерывающейся, неспешной и плавной, с длинными периодами, лирической прозе.
«Жизнь Арсеньева» писалась в тот период жизни писателя, когда свойственное Бунину повышенное ощущение бытия не только не ослабевало с годами, а, напротив, все более и более укреплялось, приобретая новые оттенки. Обостренное чувство «тайн и бездн» жизни, ее каждого мгновения имело обратной стороной столь же повышенное ощущение конца, такой же неразгаданности его, как и начала всякого существования. Человек не знает своего начала, не помнит и не может помнить его, и точно так же не знает и не постигает того, что будет, когда оборвется его жизнь. Эта мысль Бунина, рожденная еще в его путевых дневниках десятых годов, кочует по многим зрелым и поздним его произведениям. Неотступно присутствует она и в «Жизни Арсеньева», не всегда высказанная прямо, но подразумеваемая постоянно. Как художника очень большого творческого и личностного масштаба, Бунина томило, говоря словами Л.Н.Толстого, «созерцание двух концов жизни каждого человека». Притом характерно, что так называемое сиюминутное существование приобретало с годами для Бунина все большую ценность; хотелось уберечь его от ударов судьбы, каждый из которых мог оказаться роковым, продлить его, порою мучительное, очарование...
Главная правда книги—правда исповеди поэта. В эту исповедь, творческую и человеческую, втянут весь подвластный сознанию Арсеньева мир. Само рождение в мир, осознание этого события идет в сокровищницу душевных впечатлений Алексея Арсеньева, чтобы на всю жизнь остаться там.
Люди—родные, близкие, знакомые—были только частью огромного мира, который входил в мальчика бесчисленным множеством своих воплощений, и в первую очередь, конечно, природой. Бунин «подарил» Арсеньеву свою страстную влюбленность в природу, сверхчувствительность к ней. Философско-созерцательное отношение к природе побуждало Арсеньева к раздумьям (не по возрасту зрелым) о загадках и смысле самого бытия, мироздания, о бесконечности времени и пространства, постичь которые не в силах человеческий мозг... Всякое жизненное впечатление «переплавлялось» в сознании мальчика; его душа не «ленилась», а, напротив, неустанно вела свою «тайную работу».
Каждая из пяти книг «Жизни Арсеньева» заключает в себе этапы, вехи этой духовной работы, происходящей в герое. Дом, родители;
окружающая природа; первая увиденная смерть; религия; чтение Пушкина и Гоголя; преклонение перед братом Георгием; казенщина и серость гимназии; первые влюбленности; стремление познать мир и первые путешествия. И—уже со школьных лет (а может быть, и еще раньше?)—смутное желание выразить, сказать себя, томление от невозможности это сделать,—первые мечты о творчестве. Арсеньеву хочется «что-нибудь выдумать и рассказать в стихах», «понять и выразить что-то происходящее» в нем самом.
Самая важная часть «Жизни Арсеньева»—книга пятая. В ней говорится об окончательном вырастании Арсеньева в поэта. Бунин опускает тяжелые годы своей жизни, годы нужды, случайной и неинтересной работы, душевной депрессии. Арсеньев как бы перешагивает весь этот период. Оставшись наедине с самим собой после расставания с любимой, он весь отдается борьбе с «неосуществимостью»: с самим собой и с миром,—с тем, что он стремится выразить в слове и что не дается ему. И эта борьба за самое главное счастье—научиться «образовать в себе из даваемого жизнью нечто истинно достойное писания»—заслоняет все другие чувства и стремления. И в один прекрасный день счастье творчества вдруг открывается ему, когда на место душевных терзаний и мучительных поисков приходит спокойствие и очень простое решение: «без всяких притязаний, кое-что вкратце записывать—всякие мысли, чувства, наблюдения». Так рождается художник-лирик, поэт, который должен писать обо всем, что наблюдает и чувствует. Так рождается чувство долга художника, столь же органичное, сколь и сама потребность творчества.
В 1937 году Бунин написал философскую, публицистическую и мемуарную книгу «Освобождение Толстого». В ней, помимо воспоминаний и рассуждений о творчестве, жизни и личности великого писателя, он выразил издавна выношенные мысли о человеческой жизни и смерти, о смысле бытия в бесконечном и загадочном мире. Он категорически не согласен с толстовской идеей ухода, «освобождения» от жизни. Не уход, не прекращение существования, а Жизнь, драгоценные ее мгновения, которые надо противопоставить смерти, увековечить все прекрасное, что пережил человек на земле,—вот его убеждение. Интересно, что из сказанных когда-то Толстым слов Бунину запомнились именно эти: «Счастья в жизни нет, есть только зарницы его—цените их, живите ими».
Такими зарницами счастья, такими прекрасными мгновениями, озаряющими жизнь человека, Бунин, как известно, считал любовь. •Любовь не понимает смерти. Любовь есть жизнь»,—выписывает Бунин слова Андрея Болконского из «Войны и мира». И подспудно, постепенно, неосознанно, однако и в некоей подсознательной полеми-хе с Толстым у него рождается замысел написать о самом высшем и полном, с его точки зрения, земном счастье, о «зарницах» его. «Блаженные часы проходят, и надо, необходимо... хоть что-нибудь сохранить, то есть противопоставить смерти, отцветанию шиповника»,—написал он еще в 1924 году (рассказ «Надписи»). Стихотворение Н.П.Огарева «Обыкновенная повесть», откуда взяты эти слова, вновь возвращается в его сознание спустя почти два десятилетия и дает название книге рассказов о любви, над которой Бунин работает в последующие годы, «Темные аллеи».
«Темные аллеи» поистине можно назвать «энциклопедией любви». Самые различные моменты и оттенки в отношениях двоих влекут писателя. Это поэтичнейшие, возвышенные переживания («Руся», «Натали»); противоречивые и странные чувства («Муза»); вполне заурядные влечения и эмоции («Кума», «Начало»), вплоть до низменного, животного проявления страсти, инстинкта («Барышня Клара», «Гость»). Но в первую очередь и главным образом Бунина привлекает истинная земная любовь, гармония «земли» и «неба». Такая любовь—огромное счастье, но счастье именно как зарница: вспыхну-•ла—и исчезло. Ибо любовь в «Темных аллеях» всегда очень краткая;
более того: чем она сильнее, совершеннее, тем скорее суждено ей оборваться. Оборваться—но не погибнуть, а осветить всю память и жизнь человека. Так, через всю жизнь пронесла свою любовь к «нему», некогда соблазнившему ее. Надежда, владелица постоялой «горницы» («Темные аллеи»). «Молодость у всех проходит, а любовь—другое дело»,—говорит она. Двадцать лет не может забыть Русю «он», некогда молодой репетитор в ее семье. А героиня рассказа «Холодная осень», проводившая на войну своего жениха (его убили через месяц), не только тридцать лет хранит в сердце любовь к нему, но и вообще считает, что в ее жизни только и был «тот холодный осенний вечер», когда она простилась с ним, а «остальное ненужный сон».
Со «счастливой», длящейся, соединяющей людей любовью Бунину просто нечего делать: он никогда о ней не пишет. Недаром он однажды взволнованно и вполне серьезно процитировал чужие шутливые слова: «Часто бывает легче умереть за женщину, чем жить с ней». Соединение любящих—уже совсем иные отношения, когда нет боли, а значит, нет и томительно-щемящего блаженства,—его не интересует. «Пусть будет только то, что есть... Лучше уж не будет»,—говорит молодая девушка в рассказе «Качели», отвергая саму мысль о возможном браке с человеком, в которого влюблена. Герой рассказа «Таня» с ужасом думает, что он будет делать, если возьмет Таню в жены,—а ведь именно ее он по-настоящему только и любит. Если же влюбленные стремятся соединить свои жизни, то в последний момент, когда, кажется, все идет к счастливому завершению, непременно разражается внезапная катастрофа либо появляются непредвиденные обстоятельства, вплоть до смерти героев,—для того, чтобы «остановить мгновенье» на высшем взлете чувств. Погибает от выстрела ревнивого любовника единственная из сонма женщин, которую по-настоящему полюбил «поэт», герой рассказа «Генрих». Внезапное появление сумасшедшей матери Руси во время ее свидания с любимым навеки разлучает влюбленных. Если же вплоть до последней страницы рассказа все идет благополучно, то в финале Бунин оглушает читателя такими фразами: «На третий день Пасхи он умер в вагоне метро,—читая газету, вдруг откинул к спийке кресла голову, завел глаза...» («В Париже»); «В декабре она умерла на Женевском озере в преждевременных родах» («Натали»).
Такая напряженная фабульность рассказов не исключает и не противоречит полнейшей психологической убедительности характеров и ситуаций—до того убедительных, что многие утверждали, будто Бунин писал по прекрасной памяти случаи из собственной жизни. Он действительно не прочь был вспомнить некоторые «приключения» своей молодости, но речь шла, как правило, о характерах героинь (да и то, разумеется, лишь отчасти). Обстоятельства же, ситуации писатель изобретал полностью, что доставляло ему большое творческое удовлетворение.
Сила воздействия бунинского письма поистине непревзойденна. Предельно откровенно и подробно умеет говорить он об интимнейших человеческих отношениях, но всегда на том пределе, где большое искусство ни на йоту не снижается даже до намеков на натурализм. Но это «чудо» достигнуто ценою великих творческих мук, как, впрочем, и все написанное Буниным — истинным подвижником Слова. Вот одна из многих записей, свидетельствующая об этих «муках»: «...то дивное, несказанно-прекрасное, нечто совершенно особенное во всем земном, что есть тело женщины, никогда не написано никем. Надо найти какие-то другие слова» (3 февраля 1941 г.). И он всегда умел найти эти другие—единственно нужные, насущные слова. Подобно «художнику и ваятелю» живописал и лепил он Красоту, воплотившуюся в женщине во всей грации и гармонии данной ей природою форм, линий, красок. Женщины вообще играют в «Темных аллеях» главную роль. Мужчины, как правило, — лишь фон, оттеняющий характеры и поступки героинь; мужских характеров нет, есть лишь их чувства и переживания, переданные необычайно обостренно и убедительно. Упор всегда сделан на устремление его—к ней, на острейшем желании постигнуть магию и тайну неотразимого женского «естества». «Женщины кажутся мне чем-то загадочным. Чем более изучаю их, тем менее понимаю»,—выписывает Бунин из дневника Флобера 13 сентября 1940 года. Женских типов в книге «Темные аллеи», можно сказать, целая вереница. Здесь и преданные любимому до гроба «простые души»—Степа и Таня (в одноименных рассказах); и изломанные, экстравагантные, по-современному смелые «дочери века» («Муза», «Антигона»); рано созревшие, не в силах справиться с собственной «природой» девочки в рассказах «Зойка и Валерия», «Натали»; женщины необычайной душевной красоты, способные одарить несказанным счастьем и сами полюбившие на всю жизнь (Руся, Генрих, Натали в одноименных рассказах); проститутки—наглая и пошлая («Барышня Клара»), наивная и ребячливая («Мадрид») и множество других типов и характеров, и каждый—живой, сразу запечатлевающийся в сознании. И все эти характеры—очень русскш, да и действие почти всегда происходит в старой России, а если и вне ее («В Париже», «Месть»), родина все равно остается в душах героев. «Россию, наше русское естество, мы унесли с собой, и где бы мы ни были, мы не можем не чувствовать ее»,— говорил Бунин.
Работа над книгой «Темные аллеи»,