второго. Этой гордой
враждой одержимы чуть ли не все герои произведений первого периода. "Если Ты
точно Всемогущ, - спрашивает Юрий в "Menschen und Liedenschaften", - зачем Ты
не препятствуешь ужасному преступлению - самоубийству? Зачем хотел Ты моего
рождения, зная про мою гибель?" И он заявляет дальше с гордостью человека, который
и хотел бы да не может смириться: "Вот я стою перед Тобою, и сердце мое не трепещет.
Я молился, не было счастья; я страдал, ничто не могло Тебя тронуть". Еще громче
звучит этот протест против Творца в устах Арбенина из "Страшного человека":
у него он поднимается до полного разрыва с Ним, до демонского богоотступничества.
"Нет в Нем отныне ни любви, ни веры. Бог Сам нестерпимой мукой вымучил у него
эти хулы. Бог виноват! Пускай гром упадет в наказание на его непокорную голову!
Он не думает, чтобы последний вопль погибающего червя мог Его порадовать", -
так кончает он горьким сарказмом в безнадежности отчаяния. Азраилу тоже кажется,
что он сотворен, "чтобы игрушкою служить", и он тоже горько вопрошает Всесильного
Бога: зачем Он его сотворил; ведь Он мог знать про будущее. "Неужели Ему мил
его стон?" Проклинает, наконец, Божье владычество и Вадим, "проклинает в час
своей кончины за то, что Бог проклял его в час рождения". Таков тяжелый внутренний
опыт Лермонтова, который все более и более обостряется по мере приближения ко
второму периоду его творчества. Бурные годы первого петербургского периода,
длившиеся почти до самого изгнания на Кавказ, - годы, когда, казалось, земное
начало окончательно взяло верх, осложняют этот опыт еще с другой стороны. Теперь
уже не одна больная возбужденная фантазия доставляет ему пищу для его мучительно
тяжелых дум; он слишком хорошо узнал на деле, что такое жизнь, каков может быть
размах и сила бунтующей плоти ("Гошпиталь", "Петергофский праздник", "Уланша");
он испытал, сколько мук заключается в слепых и диких неудержимых страстях, какой
ужас таит в себе земное, "порочное" начало. И он на первых порах еще гораздо
больше, чем прежде, тяготится своим существованием. Он не знает и никогда не
знал, что такое цельность, полнота жизни. Нестерпимые муки, настоящая пытка
- постоянно жаждать, домогаться и никогда не достигать. Драма "Маскарад" отражает
это душевное состояние. В ней много автобиографического и автопортретного, но
образ главного героя, Арбенина, развертывается на фоне реальных бытовых картин.
Подобно автору, Арбенин тоже человек гордый, смелый, с непреклонной волей, тоже
мученик своих страстей, жертва внутренних противоречий. Ему, как демону, кажется,
что его возродила к новой чистой жизни любовь "слабого создания, ангела красоты".
Без нее "нет у него ни счастья, ни души, ни чувства, ни существования"; он уже
давно успел разгадать "шараду жизни, где первое - рождение, где второе - ужасный
ряд забот и муки тайных ран, где смерть последнее, а целое - обман". Но мыслимо
ли возрождение для такого человека? Ведь его бури не временные, легкоодолимые,
а бури рока, заранее и раз навсегда определившего ему быть "меж двух жизней,
в страшном промежутке". Какой-нибудь случай - и все шаткое счастье, основанное
на таком неестественном союзе, как его с ангелом красоты, весь душевный временный
покой сейчас же рушится. Арбенин лишь внешне возродился. Он не сумел проникнуться
до конца началами чистоты и совершенства: для этого в его душе было слишком
мало веры. Он убил ее, свою любовь, свое возрождение, и вновь остался один со
своими прежними муками. Демонская концепция, разыгранная среди смертных, из
аллегории стала символом: ведь Арбенин, как и демон, отверженец Неба - только
богоотступник, а не богоотрицатель, ибо он верит, что есть мир прекрасный: он
ей "откроется, и ангелы возьмут ее в небесный свой приют". Земля осуждена, но
не надолго. Вскоре появляются уже те новые элементы в его мироощущении, которые
и определяют основную тенденцию второго периода его творчества. В следующем
произведении, "Боярине Орша", Лермонтов опять берет землю под свою защиту, снова
борется за ее равноправность с Небом. Арсений, преданный в руки монастырских
судей, поднимает бунт против законов святой обители. Он хочет воли, хочет узнать,
"прекрасна ли земля", "для воли иль тюрьмы на этот свет родимся мы". Это - веление
сердца, в котором есть другой закон, "ему не менее святой". И он настолько сын
земли, поклонник ее здоровых стихийных сил, что он и от рая готов отказаться,
если не найдет там своего земного идеала. "Что без нее земля и рай? Одни лишь
звучные слова, блестящий храм без божества". И тут уже ясно намечаются основные
тона главного мотива "Мцыри", и яснее всего эти новые элементы в творчестве
Лермонтова. Это - признание самоценности языческого начала, возможность не только
оправдать землю, но и принять ее целиком за ее красоту, за те покоряющие восторги,
которые дарит человеку природа. Арсений убежал из стен святых, укрылся в лоне
природы, слился с нею и сразу "забыл печали бытия". То же делает и Мцыри, который
всю свою жизнь лелеял одну мечту: вырваться из этих "душных келий и молитв в
чудный мир тревог и битв". Лермонтов пользуется здесь всем богатством своих
красок и пленительно рисует грешную землю. Перед нами совсем иное, новое, просветленное
отношение к ней. Поэту открылись в ней какие-то иные ценности, иной смысл, и
он всецело держит сторону Мцыри даже тогда, когда тот чувствует себя братом
барса и, подобно ему, жаждет крови. "Мцыри" написаны позже (в 1840 г.), но уже
теперь, в самом начале этого периода, эта новая струя в творчестве Лермонтова,
эта близость к земле чувствуется достаточно сильно. Поэт и на небо начинает
смотреть другими глазами, говорить о нем с какой-то чудесной простотой, именно
словами земли. Таковы лучшие его небесные гимны: "Ветка Палестины", молитва:
"Я, Матерь Божия", "Когда волнуется желтеющая нива". В особенности характерно
"Когда волнуется желтеющая нива"; здесь уже ясное предчувствие примирения обоих
начал: неба и земли. Не синие горы Кавказа пленяют его, не в грозных завываниях
диких бурь улавливает он родственные душе звуки; в нем вызывает чувство умиления
свежий лес, шумящий при звуке ветерка, и сагу таинственную ему лепечет "студеный
ключ, играя по оврагу". И когда он воспринимает все эти простые, естественные
звуки, тогда он может "счастье постигнуть на земле и в небесах увидеть Бога".
Земля стала ему совсем близкой и родной, и позднее - в стихотворении "Выхожу
один я на дорогу" (1841), поэт уже знает, что ему нужны земные грезы; ему нужно,
чтобы во время векового сна "в груди дремали жизни силы, чтобы дыша вздымалась
тихо грудь, и сладкий голос пел про любовь, и темный дуб, вечно зеленея, над
ним склонялся и шумел". Он чувствует, что его отчизна уже не только могучий
Кавказ, но и скромная, простая деревенская Русь, и он любит ее "странною любовью",
любит "ее полей холодное молчанье, лесов дремучих колыханье, дрожащие огни печальных
деревень, дымок спаленной жнивы и на холме средь желтой нивы чету белеющих берез"
("Отчизна"). Лучи этой новой любви отбрасываются как бы и назад и ярко отражаются
в его прекрасной "Песне про царя Ивана Васильевича Грозного" (1837). Далекое
прошлое России рисуется ему уже не в фантастических очертаниях, как раньше в
"Сыне вольности", а во всей прелести народной былинной простоты, и он узор за
узором выводит картины тогдашнего быта. Ему открылся дух того времени, он постиг
несложную, но цельную психологию тех людей. Еще сильнее сказывается новая тенденция
в отношении Лермонтова к современности. Теперь он заинтересован в вопросах земли;
он выстрадал право предъявлять к человеческой личности свои высокие требования.
От того так мощно звучат те укоры которые он посылает своему поколению, и прежде
всего людям определенного круга. Главным сатириком является он уже в стихотворении:
"На смерть Пушкина", в обращении "надменным потомкам известной подлостью прославленных
отцов", "свободы, гения и славы палачам". Он хорошо знает этот "свет завистливый
и душный", он изучал его, скрывая свои думы под непроницаемой маской. Тонким
и чутким наблюдателем жизни сказывается он и в "Думе", и в стихотворении "Первое
января": резко и выпукло набросаны им черты общества той эпохи, расслабленного
и обезволенного - те самые черты, которые одновременно рисуются в широких рамках
бытового романа: в "Герое нашего времени". Печорин и Грушницкий - типические
образы, ставшие определением того ряда явлений, который Лермонтов наметил в
свой "Думе": ("и ненавидим мы, и любим мы случайно, ничем не жертвуя ни злобе,
ни любви, и царствует в душе какой-то холод тайный, когда огонь кипит в крови").
Грушницкий типичнее Печорина и больше годится в "герои нашего времени"; в Печорине
еще слишком много автопортретности. Лермонтов сделал его одиноким, наделил его
своей сильной волей, неустанной тревогой духа, анализирующим разумом, беспощадной
искренностью в отношении к себе, знанием людей, способностью нежно любить, глубоко
чувствовать природу, делать его одиноким - словом, подчеркивает, как можно ярче,
все индивидуальное, чтобы скрыть под ним типическое: эгоизм, мелочную страсть
к позировке, душевный холод. Тем сильнее проявляются эти черты в Грушницком.
Его, и за одно с ним все "водяное" общество, Лермонтов не пощадил, и получилась
широкая и правдивая картина жизни определенного круга.
Картина выходит особенно яркой благодаря архитектонике романа: Максим Максимович
нарисован раньше, и когда потом проходят действующие лица из "дневника Печорина",
то им все время противостоит его великолепная фигура во всей своей чистоте,
несознанном героизме и смиренномудрии - с теми чертами, которые нашли свое дальнейшее
углубление у Толстого в Платоне Каратаеве, у Достоевского в смиренных образах
из "Идиота", "Подростка" и "Братьев Карамазовых". На фоне глубокой внутренней
борьбы между двумя противоположными стихиями - небом и землею, переход от безусловного
признания примата первого над вторым через признание их равноправности к радостному
ощущению возможности их примирения, их слияния, синтеза между ними, - таков
был тяжелый путь жизни и творчества Лермонтова. Этот путь далеко еще не был
закончен: его оборвала преждевременная гибель и то, что ему открылось в лучшие
мгновения, к чему он так упорно шел, лишь манило его своим счастьем, но еще
не переродило его душу до последних оснований. Оттого и возможны были частые
перебои, отзвучия прежних тяжелых переживаний. В таких стихотворениях, как:
"Гляжу на будущность с боязнью", "И скучно и грустно", "Благодарность", "Дубовый
листок оторвался от ветки родимой", тоска опять обостряется до прежней нестерпимой
боли, и снова рыдает в них безнадежность крайнего абсолютного отрицания всякого
смысла жизни. "И жизнь, как посмотришь с холодным вниманием вокруг - такая пустая
и глупая шутка": вот основной мотив всех этих элегий. Старая болезнь духа сказывается
также в том, что он вновь возвращается к "Демону", пишет свой последний, пятый
очерк, в котором опять ставит с прежней остротой прежнюю проблему о назначении
жизни, об отношении человека к Богу, земли к небу. Здесь Лермонтов уже окончательно
сливается со своим демоном, сделав его похожим "на вечер ясный: ни день, ни
ночь, ни мрак, ни свет". Следы тяжелых настроений имеются и в "Сказке для детей",
и в "Беглеце", и в прекрасном по своей безыскусственности "Валерике", рисующем
картины военной походной жизни, и в пророческом "Сне", в котором он предугадал
свой преждевременный конец. И все-таки это не более,
Если Вам нужна помощь с академической работой (курсовая, контрольная, диплом, реферат и т.д.),
обратитесь к нашим специалистам. Более 90000 специалистов готовы Вам помочь.
Бесплатные корректировки и доработки. Бесплатная оценка стоимости работы.
Поможем написать работу на аналогичную тему
Получить выполненную работу или консультацию специалиста по вашему учебному
проекту
Нужна помощь в написании работы?
Мы - биржа профессиональных авторов (преподавателей и доцентов вузов). Пишем статьи РИНЦ, ВАК, Scopus.
Помогаем в публикации. Правки вносим бесплатно.